Братья разбойники

Не стая воронов слеталась На груды тлеющих костей, За Волгой, ночью, вкруг огней Удалых шайка собиралась.

Какая смесь одежд и лиц, Племен, наречий, состояний! Из хат, из келий, из темниц Они стеклися для стяжаний!

Здесь цель одна для всех сердец -- Живут без власти, без закона. Меж ними зрится и беглец С брегов воинственного Дона,

И в черных локонах еврей, И дикие сыны степей, Калмык, башкирец безобразный, И рыжий финн, и с ленью праздной

Везде кочующий цыган! Опасность, кровь, разврат, обман -- Суть узы страшного семейства; Тот их, кто с каменной душой

Прошел все степени злодейства; Кто режет хладною рукой Вдовицу с бедной сиротой, Кому смешно детей стенанье,

Кто не прощает, не щадит, Кого убийство веселит, Как юношу любви свиданье. Затихло всё, теперь луна

Свой бледный свет на них наводит, И чарка пенного вина Из рук в другие переходит. Простерты на земле сырой

Иные чутко засыпают, И сны зловещие летают Над их преступной головой. Другим рассказы сокращают

Угрюмой ночи праздный час; Умолкли все -- их занимает Пришельца нового рассказ, И всё вокруг его внимает:

«Нас было двое: брат и я. Росли мы вместе; нашу младость Вскормила чуждая семья: Нам, детям, жизнь была не в радость;

Уже мы знали нужды глас, Сносили горькое презренье, И рано волновало нас Жестокой зависти мученье.

Не оставалось у сирот Ни бедной хижинки, ни поля; Мы жили в горе, средь забот, Наскучила нам эта доля,

И согласились меж собой Мы жребий испытать иной: В товарищи себе мы взяли Булатный нож да темну ночь;

Забыли робость и печали, А совесть отогнали прочь. Ах, юность, юность удалая! Житье в то время было нам,

Когда, погибель презирая, Мы всё делили пополам. Бывало только месяц ясный Взойдет и станет средь небес,

Из подземелия мы в лес Идем на промысел опасный. За деревом сидим и ждем: Идет ли позднею дорогой

Богатый жид иль поп убогой, -- Всё наше! всё себе берем. Зимой бывало в ночь глухую Заложим тройку удалую,

Поем и свищем, и стрелой Летим над снежной глубиной. Кто не боялся нашей встречи? Завидели в харчевне свечи --

Туда! к воротам, и стучим, Хозяйку громко вызываем, Вошли -- всё даром: пьем, едим И красных девушек ласкаем!

И что ж? попались молодцы; Не долго братья пировали; Поймали нас -- и кузнецы Нас друг ко другу приковали,

И стража отвела в острог. Я старший был пятью годами И вынесть больше брата мог. В цепях, за душными стенами

Я уцелел -- он изнемог. С трудом дыша, томим тоскою, В забвеньи, жаркой головою Склоняясь к моему плечу,

Он умирал, твердя всечасно: «Мне душно здесь... я в лес хочу... Воды, воды!..» но я напрасно Страдальцу воду подавал:

Он снова жаждою томился, И градом пот по нем катился. В нем кровь и мысли волновал Жар ядовитого недуга;

Уж он меня не узнавал И поминутно призывал К себе товарища и друга. Он говорил: «где скрылся ты?

Куда свой тайный путь направил? Зачем мой брат меня оставил Средь этой смрадной темноты? Не он ли сам от мирных пашен

Меня в дремучий лес сманил, И ночью там, могущ и страшен, Убийству первый научил? Теперь он без меня на воле

Один гуляет в чистом поле, Тяжелым машет кистенем И позабыл в завидной доле Он о товарище совсем!..»

То снова разгорались в нем Докучной совести мученья: Пред ним толпились привиденья, Грозя перстом издалека.

Всех чаще образ старика, Давно зарезанного нами, Ему на мысли приходил; Больной, зажав глаза руками,

За старца так меня молил: «Брат! сжалься над его слезами! Не режь его на старость лет... Мне дряхлый крик его ужасен...

Пусти его -- он не опасен; В нем крови капли теплой нет... Не смейся, брат, над сединами, Не мучь его... авось мольбами

Смягчит за нас он божий гнев!..» Я слушал, ужас одолев; Хотел унять больного слезы И удалить пустые грезы.

Он видел пляски мертвецов, В тюрьму пришедших из лесов, То слышал их ужасный шопот, То вдруг погони близкий топот,

И дико взгляд его сверкал, Стояли волосы горою, И весь как лист он трепетал. То мнил уж видеть пред собою

На площадях толпы людей, И страшный ход до места казни, И кнут, и грозных палачей... Без чувств, исполненный боязни,

Брат упадал ко мне на грудь. Так проводил я дни и ночи, Не мог минуты отдохнуть, И сна не знали наши очи.

Но молодость свое взяла: Вновь силы брата возвратились, Болезнь ужасная прошла, И с нею грезы удалились.

Воскресли мы. Тогда сильней Взяла тоска по прежней доле; Душа рвалась к лесам и к воле, Алкала воздуха полей.

Нам тошен был и мрак темницы, И сквозь решетки свет денницы, И стражи клик, и звон цепей, И легкой шум залетной птицы.

По улицам однажды мы, В цепях, для городской тюрьмы Сбирали вместе подаянье, И согласились в тишине

Исполнить давнее желанье; Река шумела в стороне, Мы к ней -- и с берегов высоких Бух! поплыли в водах глубоких.

Цепями общими гремим, Бьем волны дружными ногами, Песчаный видим островок И, рассекая быстрый ток,

Туда стремимся. Вслед за нами Кричат: «лови! лови! уйдут!» Два стража издали плывут, Но уж на остров мы ступаем,

Оковы камнем разбиваем, Друг с друга рвем клочки одежд, Отягощенные водою... Погоню видим за собою;

Но смело, полные надежд, Сидим и ждем. Один уж тонет, То захлебнется, то застонет И как свинец пошел ко дну.

Другой проплыл уж глубину, С ружьем в руках, он в брод упрямо, Не внемля крику моему, Идет, но в голову ему

Два камня полетели прямо -- И хлынула на волны кровь; Он утонул -- мы в воду вновь, За нами гнаться не посмели,

Мы берегов достичь успели И в лес ушли. Но бедный брат... И труд и волн осенний хлад Недавних сил его лишили:

Опять недуг его сломил, И злые грезы посетили. Три дня больной не говорил И не смыкал очей дремотой;

В четвертый грустною заботой, Казалось, он исполнен был; Позвал меня, пожал мне руку, Потухший взор изобразил

Одолевающую муку; Рука задрогла, он вздохнул И на груди моей уснул. Над хладным телом я остался,

Три ночи с ним не расставался, Всё ждал, очнется ли мертвец? И горько плакал. Наконец Взял заступ; грешную молитву

Над братней ямой совершил И тело в землю схоронил... Потом на прежнюю ловитву Пошел один... Но прежних лет

Уж не дождусь: их нет, как нет! Пиры, веселые ночлеги И наши буйные набеги -- Могила брата всё взяла.

Влачусь угрюмый, одинокой, Окаменел мой дух жестокой, И в сердце жалость умерла. Но иногда щажу морщины:

Мне страшно резать старика; На беззащитные седины Не подымается рука. Я помню, как в тюрьме жестокой

Больной, в цепях, лишенный сил, Без памяти, в тоске глубокой За старца брат меня молил».