В раю, за грустным Ахероном, Зевая в рощице густой, Творец, любимый Аполлоном, Увидеть вздумал мир земной.
То был писатель знаменитый, Известный русской весельчак, Насмешник, лаврами повитый, Денис, невежде бич и страх.
«Позволь на время удалиться, -- Владыке ада молвил он, -- Постыл мне мрачный Флегетон, И к людям хочется явиться».
«Ступай!» в ответ ему Плутон; И видит он перед собою: В ладье с мелькающей толпою Гребет наморщенный Харон
Челнок ко брегу; с подорожной Герой поплыл в ладье порожной И вот -- выходит к нам на свет. Добро пожаловать, поэт!
Мертвец в России очутился, Он ищет новости какой, Но свет ни в чем не пременился. Всё идет той же чередой;
Всё так же люди лицемерят, Всё те же песенки поют, Клеветникам как прежде верят, Как прежде все дела текут;
В окошки миллионы скачут, Казну все крадут у царя, Иным житье, другие плачут, И мучат смертных лекаря,
Спокойно спят архиереи, Вельможи, знатные злодеи, Смеясь в бокалы льют вино, Невинных жалобе не внемлют,
Играют ночь, в сенате дремлют, Склонясь на красное сукно; Всё столько ж трусов и нахалов, Рублевых столько же Киприд,
И столько ж глупых генералов, И столько ж старых волокит. Вздохнул Денис: «О боже, боже! Опять я вижу то ж да то же.
Передних грозный Демосфен, Ты прав, оратор мой Петрушка: Весь свет бездельная игрушка, И нет в игрушке перемен.
Но где же братии-поэты, Мои парнасские клевреты, Питомцы Граций молодых? -- Желал бы очень видеть их».
Небес оставя светлы сени, С крылатой шапкой на бекрене, Богов посланник молодой Слетает вдруг к нему стрелой.
«Пойдем, -- сказал Эрмий поэту, -- Я здесь твоим проводником, Сам Феб меня просил о том; С тобой успеем до рассвету
Певцов российских посетить, Иных -- лозами наградить, Других -- венком увить свирели». Сказал, взвились и полетели.
Уже сокрылся ясный день, Уже густела мрачна тень, Уж вечер к ночи уклонялся, Мелькал в окошки лунный свет,
И всяк, кто только не поэт, Морфею сладко предавался. Эрмий с веселым мертвецом Влетели на чердак высокой;
Там Кропов в тишине глубокой С бумагой, склянкой и пером Сидел в раздумьи за столом На стуле ветхом и треногом
И площадным, раздутым слогом На наши смертные грехи Ковал и прозу и стихи. -- «Кто он?» -- «Издатель "Демокрита»!
Издатель право пресмешной, Не жаждет лавров он пиита, Лишь был бы только пьян порой. Стихи читать его хоть тяжко,
А проза, ох! горька для всех; Но что ж? смеяться над бедняжкой, Ей богу, братец, страшный грех; Не лучше ли чердак оставить,
И далее полет направить К певцам российским записным?» -- «Быть так, Меркурий, полетим». И оба путника пустились
И в две минуты опустились Хвостову прямо в кабинет. Он не спал; добрый наш поэт Унизывал на случай оду,
Как божий мученик кряхтел, Чертил, вычеркивал, потел, Чтоб стать посмешищем народу. Сидит; перо в его зубах,
На ленте Анненской табак, Повсюду разлиты чернилы, Сопит себе Хвостов унылый. «Ба! в полночь кто катит ко мне?
Не брежу, полно ль, я во сне! Что сталось с бедной головою! Фон-Визин! ты ль передо мною? Помилуй! ты...конечно он!»
-- «Я, точно я, меня Плутон Из мрачного теней жилища С почетным членом адских сил Сюда на время отпустил.
Хвостов! старинный мой дружище! Скажи, как время ты ведешь? Здорово ль, весело ль живешь?» «Увы! несчастному поэту, --
Нахмурясь отвечал Хвостов, -- Давно ни в чем удачи нету. Скажу тебе без дальних слов: По мне с парнасского задору
Хоть удавись -- так в ту же пору. Что я хорош, в том клясться рад, Пишу, пою на всякой лад, Хвалили гений мой в газетах,
В «Аспазии» боготворят. А всё последний я в поэтах, Меня бранит и стар и млад, Читать стихов моих не хочут,
Куда ни сунусь, всюду свист -- Мне враг последний журналист, Мальчишки надо мной хохочут. Анастасевич лишь один,
Мой верный крестник, чтец и сын, Своею прозой уверяет, Что истукан мой увенчает Потомство лавровым венцом.
Никто не думает о том. Но я -- поставлю на своем. Пускай мой перукмахер снова Завьет у бедного Хвостова
Его поэмой заказной Волос остаток уж седой, Геройской воружась отвагой, И жизнь я кончу над бумагой
И буду в аде век писать И притчи дьяволам читать». Денис на то пожал плечами; Курьер богов захохотал
И, над свечей взмахнув крылами, Во тьме с Фон-Визиным пропал. Хвостов не слишком изумился, Спокойно свечку засветил --
Вздохнул, зевнул, перекрестился, Свой труд доканчивать пустился, По утру оду смастерил, И ею город усыпил.
Меж тем поклон отдав Хвостову, Творец, списавший Простакову, Три ночи в мрачных чердаках В больших и малых городах
Пугал российских стиходеев. В своем боскете князь Шальной, Краса писателей-Морфеев, Сидел за книжкой записной,
Рисуя в ней цветки, кусточки, И, движа вздохами листочки, Мочил их нежною слезой; Когда же призрак столь чудесный
Очам влюбленного предстал, За платье ухватясь любезной, О страх! он в обморок упал. И ты Славяно-Росс надутый,
О Безглагольник пресловутый, И ты едва не побледнел, Как будто от Шишкова взгляда; Из рук упала Петриада,
И дикой взор оцепенел. И ты, попами воскормленный, Дьячком псалтире обученный, Ужасный критикам старик!
Ты видел тени грозный лик, Твоя невинная другиня, Уже поблекший цвет певиц, Вралих Петрополя богиня,
Пред ним со страхом пала ниц. И ежемесячный вздыхатель, Что в свет бесстыдно издает Кокетки старой кабинет,
Безграмотный школяр-писатель, Был строгой тенью посещен; Не спас ребенка Купидон; Блюститель чести муз усердный
Его журил немилосердно И уши выдрал бедняка; Страшна Фон-Визина рука! «Довольно! нет во мне охоты, --
Сказал он, -- у худых писцов Лишь время тратить; от зевоты Я снова умереть готов; Но где певец Екатерины?»
-- «На берегах поет Невы». -- «Итак стигийския долины Еще не видел он?» -- "Увы!» -- «Увы? скажи, что значит это?»
-- «Денис! полнощный лавр отцвел, Прошла весна, прошло и лето, Огонь поэта охладел; Ты всё увидишь сам собою;
Слетим к певцу под сединою На час послушать старика». Они летят, и в три мига Среди разубранной светлицы
Увидели певца Фелицы. Почтенный старец их узнал. Фон-Визин тотчас рассказал Свои в том мире похожденья.
«Так ты здесь в виде привиденья?... -- Сказал Державин, -- очень рад; Прими мои благословенья..... Брысь, кошка!..сядь, усопший брат;
Какая тихая погода!..... Но кстати вот на славу ода, -- Послушай, братец» -- и старик, Покашляв, почесав парик,
Пустился петь свое творенье, Статей библейских преложенье; То был из гимнов гимн прямой. Чета бесплотных в удивленьи
Внимала молча песнопенье, Поникнув долу головой: «Открылась тайн священных дверь!... Из бездн исходит Луцифер,
Смиренный, но челоперунный. Наполеон! Наполеон! Париж, и новый Вавилон, И кроткий агнец белорунный,
Превосходясь, как дивий Гог, Упал как дух Сатанаила, Исчезла демонская сила!... Благословен господь наш бог!».....
«Ого! -- насмешник мой воскликнул, -- Что лучше эдаких стихов? В них смысла сам бы не проникнул Покойный господин Бобров;
Что сделалось с тобой, Державин? И ты судьбой Невтону равен, Ты бог -- ты червь, ты свет -- ты ночь... Пойдем, Меркурий, сердцу больно;
Пойдем -- бешуся я невольно». И мигом отлетел он прочь. «Какое чудное явленье!» Фон-Визин спутнику сказал.
«Оставь пустое удивленье, -- Эрмий с усмешкой отвечал. -- На Пинде славный Ломоносов С досадой некогда узрел,
Что звучной лирой в сонме россов Татарин бритый возгремел, И гневом Пиндар Холмогора, И тайной завистью горел.
Но Феб услышал глас укора, Его спокоить захотел, И спотыкнулся мой Державин Апокалипсис преложить --
Денис! он вечно будет славен, Но, ах, почто так долго жить?» «Пора домой, -- вещал Эрмию Ужасный рифмачам мертвец, --
Оставим наскоро Россию; Бродить устал я наконец». Но вдруг близь мельницы стучащей, Средь рощи сумрачной, густой,
На берегу реки шумящей Шалаш является простой: К калитке узкая дорога; В окно склонился древний клен,
И Фальконетов Купидон Грозит с усмешкой у порога. «Конечно, здесь живет певец, -- Сказал обрадуясь мертвец, --
Взойдем!» Взошли и что ж узрели? В приятной неге, на постеле Певец Пенатов молодой С венчанной розами главой,
Едва прикрытый одеялом С прелестной Лилою дремал И подрумяненный фиалом В забвеньи сладостном шептал. --
Фон-Визин смотрит изумленный. «Знакомый вид; но кто же он? Уж не Парни ли несравненный, Иль Клейст? иль сам Анакреон?»
«Он стоит их, -- сказал Меркурий, -- Эрата, Грации, Амуры Венчали миртами его, И Феб цевницею златою
Почтил любимца своего; Но лени связанный уздою, Он только пьет, смеется, спит И с Лилой нежится младою,
Забыв совсем, что он пиит». -- «Так я же разбужу повесу,» Сказал Фон-Визин рассердясь И в миг отдернул занавесу.
Певец, услыша вещий глас, С досадой весь в пуху проснулся, Лениво руки протянул, На свет насилу проглянул,
Потом в сторонку обернулся И снова крепким сном заснул. Что делать нашему герою? Повеся нос, итти к покою
И только про себя ворчать. Я слышал, будто бы с досады Бранил он русских без пощады И вот изволил что сказать:
«Когда Хвостов трудиться станет, А Батюшков спокойно спать, Наш гений долго не восстанет, И дело не пойдет на лад».
Cookies on Poetry Cove