Те образы, черты которых были Так живы, так знакомы не одним Моим глазам, и навсегда могилой Заслонены и даже как бы смыты
Потоком лет -- не призраки ли?.. Но они как бы вернулись и -- зовут... Или, безмолвствуя, мне указуют На прошлое. И в этом прошлом я
Кажусь им тенью, мертвой для живых -- Живой для них, -- по существу такой же, Как и они. И вижу я себя С другим лицом, в кругу других, когда-то
Мне близких лиц... / И вот одно из них, Которых тень иль дух неуловимый, Никем не ведомый, никем не зримый, В моей душе иль в памяти моей
Приемлет вновь и цвет и очертанья И голос -- это милое лицо Ровесника и друга школьных лет, Поэта-мистика, который мне вверял
Наивные мечты свои. Увы! В тридцатые года романтик юный Сгорел от них, и на моих глазах Угас навеки... / Звали мы его
Вадимом, а фамилия его Была Кирилин. Будь он жив, -- быть может, Он так же бы боролся и с нуждой, И с неотвязной музой. / Но его чело
Не знает терний, и он спит глубоко В сырой могиле, и могилы этой, Когда-то дорогой и орошенной Слезами и увенчанной цветами
Из городских садов, теперь никто бы И не нашел... Не долговечно наше Посмертное жилище, как и все На свете. / Но каким воскрес он
В моих воспоминаньях, как любимый Товарищ, пусть таким и выплывает На этот лист бумаги, для того, Чтоб перейти в печать или в камин --
Что иногда почти одно и то же... В летний день, бывало, По воскресеньям, уходил он в рощу, Что примыкала к городскому валу,
И где паслись коровы. Звук свирели Пастушеской и ржанье кобылицы Стреноженной, и перекатный шум Колеблемых дыханьем ветра листьев,
Как музыка, ласкали слух его; И вдоль ручья он уходил далеко От города; и как рыбак, который, Закинув удочку, ждет целые часы
Улова, чтоб не даром голодая, Прийти в свою семью с лещом иль щукой, -- Так, походя, весь день, он ждал чего-то Необычайного: прислушивался к ветру,
Приглядывался к искрам солнца в струйках Чешуйчатых, ласкающих камыш; Или под тень развесистой ракиты Ложился на песок, и напряженно,
Как бы подглядывая чей-то вечно Теряющийся шаг, глядел он На все далекое и близкое, как будто Боялся проглядеть или проспать
Неведомое им в природе чудо Или виденье... Сам не понимал он, Что иногда таилось у него В душе болезненной, готовой верить
И в красоту, и в бога, и в природу, И в демона. В двенадцати верстах От города был монастырь. На берегу
Оки стоял он, заслонившись рощей Березовой от столбовой дороги. И летом он ходил туда -- молиться. Но что мудреного, что наш мечтатель
Любил крутой, высокий берег -- вид На луговую сторону реки, Возобновленный, бедный монастырь И те развалины, где находился
Великокняжеский когда-то терем. Там, по преданью, жил когда-то Или гостил великий князь Рязанский (Олег, колеблющийся современник
Побоища на Куликовом поле). Невзрачен был вид этих теремов Или развалины: то был не замок, И не дворец, а просто дом кирпичный,
Без потолка, с обрушенным карнизом И маленькими окнами. (Без окон, С подвальным входом, нижний был этаж). Обломками старинных изразцов
И кирпичей засыпанные сени Высокою крапивой заросли, Тогда как на стенах, вверху, ютились Березки и кудрявились кусты...
Все проходили равнодушно мимо Кирпичных стен неживописной этой Развалины; один Вадим Кирилин Любил там по часам стоять и слушать,
Как наверху весенний ветерок, Порхая, шелестел листвой березок, И как там пели птички... Это все Невольно говорило сердцу и уму,
Что жизнь и знать не хочет ни о том, Что было, ни о том, что будет. Всю Природу удовлетворяет миг Насущного... Но мы не таковы!
Без прошлого и будущего мы Не можем жить, принадлежа всецело Обоим, как растительная жизнь Принадлежит корням, цветочной пыли
И завязи плодов. Между грядущим И прошлым мы -- таинственная точка, Лучистая, которая нам светит Или назад, или вперед... Кирилин
Любил, оглядываясь, рисовать И нашу быль, и наши небылицы: Немудрено, что стоя перед этой Красноречиво-бедной стариной,
С ее нерадостно прожитым веком, Мечтал он и, мечтая, домечтался До лихорадочного бреда. Вот как сам Описывал он мне свой странный бред,
Наверное прикрашенный его Живой фантазией: «Всю ночь согреться Не мог я; но, ты знаешь, я люблю
Простудою лечиться от простуды, Прогулкой от бессонницы; и вот, Не торопясь, дошел я до того Монастыря, где схоронен отец мой
И где когда-нибудь меня зароют, И там застал я позднюю обедню, Заупокойную; но я заметил У клироса Метелкина Захара,
А где Захар Кузьмич, там не могу я Молиться -- сам не знаю почему... Быть может, оттого, что осуждаю, А если осуждаю, то грешу,
И этот грех мешает мне молиться. В приделе гроб стоял, и так сквозило Тлетворной сыростью, что вышел я На воздух, -- голова кружилась, сердце
В виски стучало. Утро было тихо, Тепло и пасмурно... Я был не в духе И тосковал, и даже без причины Готов был плакать... Незаметно, ежась,
Я подошел к обломкам, -- сам обломок Великого чего-то, может быть, И беспредельного чего-то, -- но чего? Не ведаю... И вот невольно стал я
Глядеть в окно глухой, кирпичной Развалины, и вдруг передо мной Возник далекий век... В туманном И пыльном полусумраке, в окне
Я увидал тесовую кровать Под пестрым пологом; а там, за нею В углу на гвоздике, ручник с каймою Из деревенских кружев. -- Протираю
Глаза и вижу: как во сне: к окошку Подходит девушка и, пригорюнясь, Одной рукой поддерживает локоть Другой руки; камчатный сарафан
Еще не доверху застегнут; видно, Не рано встала, подошла к окошку, Задумалась и молча смотрит вдаль. «Уж не княжна ли?.. -- думаю. У ней
На голове жемчужная повязка И с длинными подвесками сережки Из серебра и бирюзы... Вздохнув, Она меня заметила -- и брови
Слегка приподнялись, и потемнели Большие, влажно серые глаза; И как-то странно: розовые пятна На молодом лице ей не мешали
Казаться страшно бледной. Все-то Вдруг замерло во мне, когда она Заговорила... Господи! Какой
Прерывистый и ласково-плачевный Был это голос: «Мальчик! ты не знаешь, Какая день и ночь змея-тоска Сосет мне сердце! Не котлы кипят
Кипучие, -- ножи точат булатные... Что будет с Русью?.. Старший брат мой В глухой степи тамбовской в плен к ногайцам Попался и зарезан... Младший брат мой --
Дремучими болотами, лесами Куда-то пробирался -- и о нем Ни слуху нет, ни духу: или леший Завел его и заморил, иль ночью
Русалки утащили в омут темный... Старуха мамка ждет сынка родного Из Золотой Орды, и день и ночь Сидит в лесу на пне и молча
Повязанной качает головой, Все что-то шепчет; выплакала очи И помешалась... Мой родной к Мамаю Поехал ублажать его дарами;
Жених сбежал в Москву. Что с нами будет? Неужто и взаправду затевает Димитрий Иоаннович -- московский Великий князь -- недоброе: войну
С татарами!.. Как будто есть на свете Такая силища, что одолеет Их полчища несметные. О боже!.. Как глухо все кругом! Как будто
Все вымерло... И голод, и пожары, А я все жду -- все жду, все жду чего-то Ужасного... все думаю: придут И если не зарежут, свяжут руки
И на позор неслыханный меня Сведут на рынок и сорвут с меня Мои одежды, потешаться станут Моим стыдом и ужасом смертельным.
Недаром я все ночи напролет Не сплю и вся дрожу, как листик Осиновый... Скажи мне, мальчик, Какие вести ходят? Что пророчит
Фома-юродивый?.. / Что ж ты молчишь, Мой милый, мой болезный?» Помутилось В глазах моих; забилось сердце;
Я бросился к окну, крапивой руку Обжег и -- в ужасе остановился... В окне мерещился какой-то призрак, Закутанный в лохматый саван... Но
Ударил колокол, и я очнулся»... Он стал рассеян и меланхоличен. А меланхолия -- болезнь: она Таится в нервах и боится смеха;
И если улыбнется, то такой Натянутой улыбкою, что ей Становится неловко. Юность Не церемонится: я стал его
Расспрашивать, стал приставать к нему: «Скажи, скажи, здоров ли? Что с тобою? Иль ты опять влюблен в мечту, в царицу Своих воздушных замков?» И однажды,
В вечерний час, и на него нашла Минута откровенности. «На днях, -- Сказал он, -- праздник был в монастыре,
И, несмотря на зной, задумал я Идти туда, и там застать обедню, И с вынутой просфорою вернуться К старухе няне; но, как ни спешил я,
Порядком запоздал. Застал толпу На паперти и даже на погосте. Чтоб протесниться в церковь, нужно было Толкаться и давить мальчишек. Я
Пошел бродить по старому кладбищу; Там видел я, как кое-где, накренясь К сырой земле, подгнившие кресты Линяли; каменные плиты были
Покрыты лишаями, желтовато- Оранжевого цвета, или мохом Коричнево-зеленым. Письмена же Славянские, которых уж давно
Никто не разбирал, истерты были Ногами и засыпаны землей. Все навело меня на мысль, не здесь ли Покоятся останки той княжны,
Которая весной в окошке мне Мерещилась...» / Тут мой приятель, помню, Пустился в рассужденья. Повторить Их слово в слово нетлогу я; но
Таков, по крайней мере, был их смысл: «Я знаю, прах ее давно исчез, Рассыпался и с ветром, может быть, Вокруг меня носился вместе с пылью...
Так если я спрошу тебя: куда Осел дымок соломинки спаленной, -- Ты без труда мне тотчас же ответишь: На камни, на траву, на человека;
Но где рассеялось ее сознанье? В какую превратилась пыль -- печаль? Или на ком ее осело чувство -- Любовь ли, ненависть ли -- все равно?
Кто скажет? Даже ты не скажешь», -- Добавил он наивно. -- К нам не шло Ни философствовать, ни задавать Неразрешимые вопросы; мы
О них мечтали, и решали их По-своему... / «Итак, вообрази, -- Он продолжал, -- вообрази, что если России и теперь грозят враги,
И ежели беда не за горами, То что мудреного, что то же чувство Тревоги и печали, тот же страх За родину проснулся в этой тени,
Что веет около развалин -- или Вокруг того гнезда родного, где Так безотрадно в страхе и тоске Прошла ее вся молодость?.. Иначе
Как это все понять?..» Тут он хотел Еще добавить что-то, ко запнулся, Потупился и покраснел, «Ага!
Я, значит, прав был: ты влюблен В свой глупый бред, в свою больную Фантазию!» -- «Фантазия ли это? -- Сам рассуди, -- воскликнул он, -- я шел
С кладбища, среди старых теремов Великокняжеских, -- и уж хотел я Пройти на ту лужайку, где тютюн Курили кучера и поджидали
Своих господ, а возле экипажей Помещичьих разнузданные клячи, Маша хвостами и обороняясь От оводов, щипали мураву
И в старых хомутах своих казались Счастливее меня -- так благодушно Жевали и оглядывались. Шел я, Задумавшись, и вдруг на перекрестке
Двух узеньких тропинок, где цвели Акации, я поневоле дрогнул И стал, как вкопанный. В пяти шагах Передо мной была озарена
Сиянием полуденного солнца Красавица. О, никогда еще Глаза мои на свете не видали Такой небесной, чистой красоты!
Я ею поражен был, как виденьем -- И замер... Девушка была в простом Суконном черном платье; бледный Овал лица ее и белый лоб
Был оттенен приподнятой вуалью; Глаза, большие, синие глаза, Задумчиво из-под густых ресниц В молитвенном каком-то настроенье
Куда-то вдаль глядели, и в чертах Ее лица, казалось, грусть была Незримая, а пряди пышных Темно-каштановых волос ее вились,
И ветерок слегка ласкал их, словно Остерегаясь смять их. Говорят, Мадонна Рафаэля -- совершенство; Но совершеннее того, что дал мне бог
Увидеть -- я не знаю... «Уж не сон...» -- Подумал я... И мне хотелось Заговорить; но у меня язык Прилип к гортани...
Вдруг она очнулась И тотчас же заметила меня. Она заметила смешной восторг мой, Мои с таким наивным изумленьем
Приподнятые плечи, улыбнулась, Потупилась и, опустивши складки Своей вуали, легкая, как тень, Исчезла за стеной и, может быть,
У паперти вошла в толпу. А я? Увы, я, как дурак, на том же месте Стоял, как вкопанный, -- был, как в чаду Или в тумане. Мне хотелось плакать,
И ликовать, и славить бога. Я все забыл... Когда же спохватился, Уж было поздно. / Рассеянный, горячий, Весь как в огне, напрасно я искал
Глазами образ, или хоть намек На ту, которую я так безбожно, Так глупо прозевал. В коляски, В четырехместные кареты, в дрожки
Старинные заглядывал. -- Нигде! И так, порывисто дыша, я вышел На пыльную дорогу. Несомненно Своих знакомых я бы не узнал,
Когда б их на пути случайно встретил. В моей душе все путалось, все было Восторженно и глухо. Я не шел -- Летел, как бы по воздуху, навстречу
Таинственной улыбке. Красота Воочию явилась мне, меня Заметила и даже улыбнулась, -- Чего ж еще? / И, знойный весь, к обеду
Вернулся я домой и, может быть, Впервые распахнувши душу, молвил: «Есть в мире чудо -- и не даром, братцы, Я все искал его -- теперь я знаю,
Что это чудо -- красота». / Никто Меня не понял. Только старший брат Пробормотал: «Пожалуйста, любезный, Садись и чепухи не городи»...
«Скажи, куда девалась красота? И если есть она на белом свете, Зачем она скрывается, как клад, Зарытый в землю скрягой? отчего,
Куда я ни гляжу, нигде не вижу Божественного образа? Вот вы Влюбляетесь... и знаю я, в кого... И что же?., разве это красота?..»
Тут я не вытерпел -- спросил Вадима: Ужели он при всем своем блужданье Кругом да около нигде не встретил Той девушки?.. / «Ни разу, -- оборвал он, --
Нигде, ни разу!.. / Не напоминай!..» Смеясь, я заглянул ему в лицо, А он поник и опустил ресницы. Мы помолчали... / «А княжну я видел, --
Вдруг он проговорил, как бы очнувшись, -- Ту самую княжну, что, помнишь, Когда я в лихорадочном бреду Стоял перед развалиной и грезил?..»
«Неужели?..» -- «Ну да... не наяву, конечно, Во сне... но это было так же ясно, Как наяву. Мне снился, братец мой, Какой-то тихий, летний вечер; далеко
Распространялись сумерки; заря Из-за реки румянила туман, И всенощная отошла в монастыре. Монахи вышли в черных клобуках,
К ним подкатили тройки, и они В какие-то телеги шумно сели И с колокольчиками укатили... Но хоть они меня и звали, я
Остался и в досаде на кого-то Попал на монастырское кладбище. Иду, жду месяца из-за тумана; Но нет ни месяца, ни звезд; одна
Вдали лампада светит. Вдруг, направо, От узенькой тропинки, мелким щебнем Посыпанной, я вижу над могилой, Или над черною, разрытой ямой,
Поникла девушка. Она стоит Ко мне спиною так, что мне не видно Ее лица; одну ее повязку На голове да косу я заметил,
И тотчас же во сне подумал: «Ах, Нельзя ли избежать мне этой встречи!.. Зачем она?» Я угадал чутьем, Какая это девушка... она --
Та самая, которая в бреду Мне грезилась в окно кирпичной Развалины... И странно, почему-то Я и во сне ничуть не сомневался,
Что это -- не живое существо, Что это -- призрак. Сердце у меня, Как говорят, захолонуло; тайный ужас Подсказывал: «Беги, беги, пока
Она не обернулась»... / Но она Вдруг повернула голову и тихо Проговорила: «Это ты, мой мальчик?» Я так и замер; слышу в тишине,
Уже знакомый мне, певучий голос, И нежно-ласковый, и горький... вижу, Она меня рукою манит и лепечет: «Уж я ждала тебя, ждала, мой милый!
И ждать устала!» / Я перекрестился. Стою и слушаю: / «Жених мой пал На Куликовом поле, пал в бою С татарами... вернулся мой отец --
И не нашел меня... придут баскаки -- И тоже не найдут: я схоронилась, -- Да и тебя сумею схоронить...» От этих слов, признаться, у меня
Колючий холод пробежал по телу. А я, как заколдованный, стою И слушаю... / «Пока жила я, мне любить хотелось. Бог не привел, и злые люди
Не захотели... я жила одна У батюшки в высоком терему И ныла сердцем; не с кем было И поделиться мне мятежным горем.
И я ушла... и спряталась. Никто И не заметит, как сойдемся Мы в темноте; никто нас не осудит: Ни бог, ни злые люди. Я люблю
Тебя, мой ненаглядный, мой желанный... И в тесноте нам сладко будет спать, И до людей нам дела нет. Ты -- мой, Навеки мой!..» / И очутился я
От этой страшной девушки так близко, Что я уже не мог не ощущать Ее неровного дыханья на своем Испуганном лице. Она дрожит
От радости и страстного порыва, И задыхается и уж не говорит -- -- Бормочет что-то... Серые, большие Ее глаза горят; она руками
Охватывает стан мой и влечет В то темное пространство, что зияет У самых наших ног. Я вырываюсь -- И не могу освободиться...
Услышала мой стон; из коридора Вошла ко мне, перекрестила. Узнал ее не скоро; но очнулся И поднял голову. Вот как я видел
Мою княжну «Эх! -- выслушав его, Подумал я, -- не сочинил ли ты Свой сон? Рассказываешь так красно.
Как будто ты и мог припомнить все, Что слышал ты во сне!» / Мы помолчали. «Все это пустяки, -- сказал я наконец, -- Глупейший кошемар! Гроша не стоит
В сравненье с тем, что испытал ты, Когда блуждал по нашему уезду». «Неужели, -- сказал он, на прощанье Пожав мне руку, -- этот глупый сон --
Без всякого, без всякого значенья?» «Без всякого», -- сказал я и ушел. Смешон мечтатель мой, исколесивший, Быть может, сотни верст, пешком, без денег
И без сопутника, с одной надеждой Не нынче-завтра, где-нибудь, случайно Увидеть ту, чья красота глубоко, Как знойный луч, в его проникла сердце.
Ведь он пошел на поиски за ней Не для того, чтоб ей в любви признаться, Не для того, чтоб ею обладать, А для того, чтоб видеть -- только видеть,
И насладиться этим лицезреньем, Как наслаждаются святые старцы Или аскеты, созерцая образ Мадонны -- лик небесной красоты,
Что озаряет тихим светом пх Молитвами прославленную келью, Он верил, что на свете существует Божественная девушка, и верил,
Что за ее свободу он готов Идти в огонь и в воду. Стих его, Небрежный и подчас неловкий, стал Певучее, и я, его судья
Неопытный и даже, может быть, Пристрастно-невзыскательный, ему Пророчил славу. Что такое слава -- Он понимал по-своему. Быть может,
Под этим словом мой неисправимый Мечтатель разумел триумф Торквато Или Петрарки... может быть, ему И снился русский Капитолий...
Будь жив он, как бы изменился он! Из зла и блага, из противоречий Того, чего он ждал и не дождался, Какую б он блистательную соткал
Одежду для своей тревожной Музы!.. И эта Муза нам была б родная... Но он не вынес их -- противоречий этих... И первый беспощадно нанесенный
Удар его мечтательному сердцу Был для него ударом роковым.
Cookies on Poetry Cove