В расписных санях, ковром покрытых, Нараспашку, в бурке боевой, Казимир, круль польский, мчится в Краков С молодой, веселою женой.
К ночи он домой спешит с охоты; Позвонки бренчат на хомутах; Впереди, на всем скаку, не видно, Кто трубит, вздымая снежный прах;
Позади в санях несется свита... Ясный месяц выглянул едва... Из саней торчат собачьи морды, Свесилась оленья голова...
Казимир на пир спешит с охоты; В новом замке ждут его давно Воеводы, шляхта, краковянки, Музыка, и танцы, и вино.
Но не в духе круль: насупил брови, На морозе дышит горячо. Королева с ласкою склонилась На его могучее плечо.
«Что с тобою, государь мой?! друг мой? У тебя такой сердитый вид... Или ты охотой недоволен? Или мною? -- на меня сердит?..»
«Хороши мы! -- молвил он с досадой. -- Хороши мы! Голодает край. Хлопы мрут, -- а мы и не слыхали, Что у нас в краю неурожай!..
Погляди-ка, едет ли за нами Тот гусляр, что встретили мы там... Пусть-ка он споет магнатам нашим То, что спьяна пел он лесникам...»
Мчатся кони, резче раздается Звук рогов и топот, -- и встает Над заснувшим Краковом зубчатой Башни тень, с огнями у ворот.
В замке светят фонари и лампы, Музыка и пир идет горой. Казимир сидит в полукафтанье, Подпирает бороду рукой.
Борода вперед выходит клином, Волосы подстрижены в кружок. Перед ним с вином стоит на блюде В золотой оправе турий рог;
Позади -- в чешуйчатых кольчугах Стражников колеблющийся строй; Над его бровями дума бродит, Точно тень от тучи грозовой.
Утомилась пляской королева, Дышит зноем молодая грудь, Пышут щеки, светится улыбка: «Государь мой, веселее будь!..
Гусляра вели позвать, покуда Гости не успели задремать». И к гостям идет она, и гости -- Гусляра, -- кричат, -- скорей позвать!
Стихли трубы, бубны и цимбалы; И, венгерским жажду утоля, Чинно сели под столбами залы Воеводы, гости короля.
А у ног хозяйки-королевы, Не на табуретах и скамьях, На ступеньках трона сели панны, С розовой усмешкой на устах.
Ждут, -- и вот на праздник королевский Сквозь толпу идет, как на базар, В серой свитке, в обуви ремянной. Из народа вызванный гусляр.
От него надворной веет стужей, Искры снега тают в волосах, И как тень лежит румянец сизый На его обветренных щеках.
Низко перед царственной четою Преклонясь косматой головой, На ремнях повиснувшие гусли Поддержал он левою рукой,
Правую подобострастно к сердцу Он прижал, отдав поклон гостям. «Начинай!» -- и дрогнувшие пальцы Звонко пробежали по струнам.
Подмигнул король своей супруге, Гости брови подняли: гусляр Затянул про славные походы На соседей, немцев и татар...
Не успел он кончить этой песни -- Крики «Vivat!» огласили зал; Только круль махнул рукой, нахмурясь: Дескать, песни эти я слыхал!
«Пой другую!» -- и, потупив очи, Прославлять стал молодой певец Молодость и чары королевы И любовь -- щедрот ее венец.
Не успел он кончить этой песни -- Крики «Vivat!» огласили зал; Только круль сердито сдвинул брови: Дескать, песни эти я слыхал!
«Каждый шляхтич, -- молвил он, -- поет их На ухо возлюбленной своей; Спой мне песню ту, что пел ты в хате Лесника, -- та будет поновей...
Да не бойся!» -- / Но гусляр, как будто К пытке присужденный, побледнел... И, как пленник, дико озираясь, Заунывным голосом запел:
«Ох, вы хлопы, ой, вы божьи люди! Не враги трубят в победный рог, По пустым полям шагает голод И кого ни встретит -- валит с ног.
Продает за пуд муки корову, Продает последнего конька. Ой, не плачь, родная, по ребенке! Грудь твоя давно без молока.
Ой, не плачь ты, хлопец, по дивчине! По весне авось помрешь и ты... Уж растут, должно быть к урожаю, На кладбищах новые кресты...
Уж на хлеб, должно быть к урожаю, Цены, что ни день, растут, растут. Только паны потирают руки -- Выгодно свой хлебец продают».
Не успел он кончить этой песни: «Правда ли?!» -- вдруг вскрикнул Казимир И привстал, и в гневе, весь багровый, Озирает онемевший пир.
Поднялись, дрожат, бледнеют гости. «Что же вы не славите певца?! Божья правда шла с ним из народа И дошла до нашего лица...
Завтра же, в подрыв корысти вашей, Я мои амбары отопру... Вы... лжецы! глядите: я, король ваш, Кланяюсь, за правду, гусляру...»
И, певцу поклон отвесив, вышел Казимир, -- и пир его притих... «Хлопский круль!» -- в сенях бормочут паны... «Хлопский круль!» -- лепечут жены их.
Онемел гусляр, поник, не слышит Ни угроз, ни ропота кругом... Гнев Великого велик был, страшен -- И отраден, как в засуху гром!
Cookies on Poetry Cove