Куда ж, скажите мне, мятежною ватагой Вы собрались, мои друзья? Зачем, упитанные влагой Живого Вакхова ручья,
Вы с поприща котлет, бифштекса и ростбифа, С улыбкой вандала и наглостию скифа, Накинув ружья на плеча, Вдруг поднялися сгоряча,
Схватили яростно патроны И, застегнув на шпензерах крючки, В сажень величиной надели сапоги И кожаные панталоны?
О, что за грозный, страшный вид! Он вестник будущего боя! Провинциальный сибарит Преображается в героя!
Везде тревога и содом: Борзых и гончих завыванье, Лакеев брань, и коней ржанье, И шум, и крик, и всё вверх дном!..
Пустеют барские палаты, Конюшни, кухни, домы, хаты. «Сюда! -- кричат конфедераты, Накинув шапки набекрень.--
Настал, настал великий день! Сегодня мы себя покажем... Злодея Бурцова накажем И всеторжественно докажем,
Что он отнюдь не великан, Что мы вобьем его в болото, Что он над Муромомне пан И, наконец, не царь охоты!..»
Так демон зависти и мщенья Раздора пламень раздувал И своенравно ополченья На подвиг бранный вызывал!
Так некогда сычи и совы, Поднявшись ночью из дупла, Хотели массой бестолковой Напасть на сонного орла.
Но он могучими крылами, Приосанившись, размахнул -- И где с летучими мышами Пернатых витязей аул?
Так точно Васеньку сбирались Другие мыши погребать!.. Сперва шутили и смеялись, Потом хотели отпевать,
Но кот лукавый зорким глазом Окинул их исподтишка, Расправил лапищи и разом Передушил их в два прыжка!..
Уже по небу разливалась Багряноцветная заря, Природа тихо пробуждалась, В сребре и золоте горя,
Когда холмы, леса, болота, В хаосе шумных голосов, Узрели вдруг царя охоты Между завистливых врагов.
С челом открытым, величавым, Любуясь зеркалом ружья, Перед собранием лукавым Он шел как вождь и судия.
Всегда на брань идти готовый. Владыка долов и полей, Он видел происки и ковы Своих обманчивых друзей.
Но, улыбаясь равнодушно, На них без страха он смотрел И лишь в душе великодушной Об их безумстве сожалел.
Но вот огромная ватага Уже рассыпалась в лесах И взволновалася, как брага В полузамазанных чанах.
И господа и их лакеи Преважно заняли посты; Скрывают их, как батареи, Колоды, кочки и кусты.
Собаки бешеные рыщут Вокруг болот, пугая дичь; Псари бранятся, скачут, свищут. Везде призывный гул и клич!
Вот раздается выстрел первый! Сильнее тысячи громов Он раздражительные нервы Потряс невольно у стрелков.
«Ведь это он! -- в оцепененье Один другому говорит. -- Клянусь, бекас на положенье Не поднялся и уж убит!
Смотри, смотри... Опять наметил... Ужель и этот упадет?.. Ах, варвар!.. Так его и встретил... А черт легавый и несет!»
Скрывая горестное чувство, «Тут важного нет ничего, -- Бормочет третий про него, -- Одно лишь счастье без искусства».
«Да, разумеется», -- весь хор, Приосанившись, возглашает. А он меж тем, от этих ссор Вдали, смеется да стреляет
И всем толкам наперекор Суму исправно набивает. И между тем часы бегут, Всё занимательней охота.
Давно с измученных текут Ручьи убийственного пота, А толку нет... Позор! Беда! Громят, расстреливают небо...
Не знают, как, не знают, где бы Им приютиться от стыда. Иной несчастный в полоумье Ягдташ свой щепками набил;
Другой в отчаянном раздумье Пять рюмок водки проглотил. А тот без совести лакея Совсем невинного бранит;
Сам промах дал и, не краснея, Слугу безмолвного винит, Клянется небом и землею: «Не я стрелял, а мой слуга!»
Слуга же бедный, чуть не плача, Твердит: «Что делать! Неудача! Немного дрогнула рука». В лесах дремучих, в чистом поле
Гуляет витязь удалой, И, повинуясь грозной доле. Дергач, и тетерев глухой, И дупельшнеп, и куропатка,
Кулик и рябчик молодой -- Всё исчезает без остатка Перед десницей роковой. Бессмертной славою покрытый
И с полновесным ягдташом, Перед завистливою свитой Мелькает он с своим ружьем. Ему предшествует победа!
За ним -- досада и раздор! Где он, там робкая беседа, Где нет его, там шум и вздор! Хотите ль знать, как у соседа
Об нем заводят разговор: «Сам черт в ружье его двуствольном Нашел квартиру и сидит, И нас в упрямстве своевольном
Без сожаления стыдит. Все наши козни, вероломства Ему нимало не вредят. Оценит строгое потомство
Его деяний пышный ряд, Неимоверными хвалами Его осыплет навсегда, А мы с своими пуделями,
Как петербургская орда Поэтов с белыми стихами, Мы канем в Лету, господа! Зачем же завистью напрасной
Себя мы будем очернять, И почему б единогласно Печальной правды не сказать? Он -- царь охоты?.. Согласимся!
Обуха плеть не перебьет... И, право, лучше помиримся С таким злодеем без хлопот!» Так, наконец, в печали слезной
Один из тружеников рек, Когда с охоты бесполезной Пришел домой и занемог. И тихо вкруг его постели,
Занявшись жирным пирогом, Друзья усталые сидели В молчанье мрачном и немом. Они сидели. Пот кровавый
С их лиц нахмуренных бежал, И каждый важно, величаво Свою бутылку осушал. «Ну что ж, друзья? Ведь справедливо? --
Нахмурясь в очередь свою, Сказал больной красноречивый -- Скрепите исповедь мою! Она, поверьте, благородна
И не унизит никого! К чему упорствовать бесплодно? Примите лучше всенародно Сознанье сердца моего.
Простилось с вами, о заботы, Мое горячее чело! Склонись пред ним: он -- царь охоты, Мне сердце вещее рекло».
Умолк. Как воин в лютой сече На щит расколотый упав, Или торжественное вече Новогородцы потеряв,
Или свирепые медведи, Рыкая жалостно в цепях, Вздохнули грустные соседи При этих пагубных словах.
«Увы! Увы! -- сказал протяжно Один задумчивый герой. -- Я вижу сам, борьбе отважной Конец приходит роковой.
Погибла древняя свобода Дремучих муромских лесов, И из великого народа Республиканцев и стрелков --
О, верх плачевный униженья! -- Растут, исходят поколенья Немых бесчувственных рабов. Как Бруты смелые, напрасно
За вольность родины прекрасной Мы не щадили наших сил. Но Бурцов, цезарь самовластный, Пришел, увидел, победил!..
Где наши подвиги и слава, Где милый равенства закон? Одна осталась нам забава: Стрелять кукушек и ворон!» --
«Увы! Увы! О горе, горе! Повсюду громко раздалось. -- Какое гибельное море Над нами быстро разлилось!..»
А между тем больной кончался И отходил уже во мглу, И пот холодный разливался По бледному его челу;
Слабел заметно тихий голос... И вдруг поднялся дыбом волос, И он, как будто бы пророк, В жару неистовом изрек:
«Где я? Где я?.. Какие тучи Над головой моей висят?.. В моей груди -- огонь кипучий... В моей душе -- свирепый ад!
Я вижу, вижу ряд ужасных, Ряд изумительных картин! Среди охотников несчастных, На злаке муромских долин,
Среди болот непроходимых, Между лесов необозримых, Возник какой-то исполин... О, верьте, я не очарован!
Мое виденье -- не обман! Броней железной не окован Фантома гибельного стан... Он не доспехами стальными,
Он не оружием велик... С очами каре-огневыми, Причесан он a la мужик... В венгерке с черными шнурами,
С ружьем блестящим за спиной, С кавалерийскими усами, С полугишпанской бородой, С улыбкой гения и славы,
Отважный, ловкий, молодой, Как царь охоты величавый, Стоит он, светел и румян, Рассеяв зависти туман!..
Но что?.. Упала предо мною Завеса будущих времен! Мой светлый взор не омрачен Непроницаемою мглою...
Я вижу ясно... Это он!.. О бог великий, бог правдивый!.. То он!.. И что же?.. Перед ним Толпою бледной, нечестивой
Мы, окаянные, стоим!.. И он величественно страшен, А мы -- в отчаянье смешном. Венком лавровым он украшен,
А мы -- зеленым лопухом!.. Друзья! Свершилось!.. Умираю!.. Внемлите гласу моему. В последний раз вам завещаю
Повиновение к нему... Смотрите!.. Вот!.. О други, братья!.. Он здесь!.. Смотрите!.. Вот он!.. Вот! С его охотничьего платья
Кровь бекасиная течет... По раменам его играют Струи каштановых кудрей... Ружье и пояс украшают
Две пары жирных дупелей... Прости! Помилуй... Царь охоты!» И вдруг несчастного постиг Припадок яростной зевоты,
И, искажая бледный лик, Прильпе к устам его язык... Прильпе?.. Но взор его блудящий Какой-то ужас выражал,
И вдруг, поднявши перст дрожащий, Он им на что-то указал, Как будто вымолвить, страдалец, Он что-то дивное хотел,
Всё дико, пристально смотрел... Зевнул протяжно, захрапел... И в воздухе недвижный палец, Остановясь, окаменел.
Восстали витязи... У мощных Мороз по коже пробежал, И их испуганный кагал, Как рой видений полунощных,
От трупа хладного бежал. Откуда шум, откуда клики В веселой Муромской земле? Какие радостные лики,
Какие светлые enfle Сидят без горя, без заботы За преогромнейшим столом... И между ними царь охоты
С своим торжественным челом... Шато-марго и дрей-мадера, Душистый гейцих, ве-се-пе И всё, что кончится на е,
Как благодатная Венера Или безумная холера Гуляет в дружеской толпе. «Messieurs! Товарищи, синьоры,
Маркизы, фоны, господа! -- Гласит веселая орда. -- Отныне скука и раздоры, Междоусобия и споры
От нас сокрылись навсегда! Сейчас, сейчас на этом месте Воздвигнем дружеству алтарь, И все, не изменяя чести,
Речем торжественно, без лести, Что Бурцов гений наш и царь! Да, уж давно леса, болота, Созданья умные и тварь
Давно сказали: он наш царь, Другого нет царя охоты!» -- -- «Он царь двуствольного ружья! Он властелин коростеля,
Он самодержец куропатки, Он богдыхан перепелов, -- Кричит полсотня голосов. -- Никто, никто ему перчатки
Не смеет бросить из стрелков. Ура! Ура! Герой Василий! Прости, что мы до этих пор Тебя, как должно, не почтили!
Забудь наш бедный заговор!» И вдруг с улыбкою приветной К нему собранье потекло, И пышно лавр зеленоцветный
Украсил гордое чело. «Он твой! Он твой! Его делами Ты, о Василий, заслужил За то, что воздух пуделями,
Подобно многим, не кормил! Другого Бурцова в подлунной Мы не увидим, не найдем... И верь, на лире многострунной
Твои деянья воспоем! Ура! Ура!» И хор избранный, Немного спиртом обуянный, Лихую песню затянул,
И витязь, лавром увенчанный, Едва в восторге не уснул! Но кто, свирепый, долголикий, Как тень, покинувшая мглу,
Бросая взор угрюмый, дикий, Стоит задумчиво в углу? Кто этот муж, который, грозно, Повеся голову и нос,
Глядит так важно и серьезно На светлый пир?.. То -- Долгиос! Не имя предков благородных Себе в наследье он стяжал...
Он сам в число мужей свободных Господской милостью попал. Но, бич зверей и птиц ужасный, Прославясь гибельным ружьем,
До этих пор единогласно Считался первым он стрелком. Подобный крепостью Немвроду, Но побежденный и без сил,
Свою охотничью свободу Еще он дорого ценил. Внушенью зависти послушный, Безумной местию горя,
Не мог он видеть равнодушно Венка болотного царя. Итак, в слепом ожесточенье И с ерофеичем в руке,
Стоял печально в отдаленье В широком синем сюртуке. И в этот миг, как фальконетом, Импровизаторским куплетом
Был уничтожен, поражен... О боже! Что услышал он? «Погибла слава Долгиоса! Он потерялся, оробел,
С кровавой пеною из носа Стоит в углу и почернел». Он это слышит!.. Страшно блещет Зеленый огнь в его очах...
Как вальдшнеп, бьется и трепещет Большой стакан в его руках... И наконец, от злобы воя, Кляня вселенную, как бес,
Из ненавистного покоя Он с ерофеичем исчез... Ликуй теперь, победоносец! Хвала тебе, дубровный царь!
Ты, как великий ружьеносец, Соорудил себе алтарь! Пройдут века... Исчезнет слава Наполеоновых побед,
Но ты, к бессмертью величаво Ты проложил огромный след. Умрут и лесть и вероломство, Как ядовитый василиск,
Тебе ж правдивое потомство Воздвигнет вечный обелиск... Твоих соперников накажет, Сорвет покров туманный с глаз
И временам грядущим скажет: «Il fut roi, mais de la chasse!»
Cookies on Poetry Cove