Чудак

Дорогой в град первопрестольный, Часа в четыре поутру, Игрой судьбины самовольной К ямскому сонному двору

Примчались быстро друг за другом Две тройки и карета цугом. Улан -- красавец и корнет, Мужчина в фраке средних лет

И барышня свежее розы, С служанкой сивой, как морозы, Выходят -- входят и: «Гей-гей! Давайте чаю поскорей!»

Читатель, верно, вам знакомы Неугомонные содомы Неугомонных ямщиков, Итак, оставя кучеров

И слуг вертеться возле сена И воевать за рубль промена, Посмотрим лучше на свою Разнообразную семью.

Облокотяся нерадиво На стол, девица молчаливо Сидит за чайником своим; Улан, с искусством щегольским

Играя перстнем и часами, В карман не лезет за словами И, как учтивый кавалер, Желает знать всё, например:

Кто такова она? Откуда? Как имя ей? Мими, Земруда Или подобное тому? Находит в ней достоинств тьму,

Обворожен ее румянцем, Дивится вслух прелестным пальцам, А втайне -- ножке; да притом Он мыслит также о другом.

Невольно барышня краснеет, Но он нимало не робеет, Осаду правильно ведет И смело в чашку рому льет...

Другая резкая картина: Во фраке средних лет мужчина, Качая важно головой, Как будто занятый большой

Алгебраической поверкой, С полуоткрытой табакеркой И весь засыпан табаком, Ходил задумчиво кругом.

Вдруг, скуча долгим размышленьем, Подходит к барышне с почтеньем И предлагает ей... чего? -- Понюхать... Барышня его

Глазами мерит с удивленьем И отвечает с наклоненьем: «Покорно вас благодарю -- Не нюхаю и не курю».

В ответ ни слова, хладнокровно Отходит прочь сопутник скромный; Минуты две спустя потом Вновь угощает табаком:

«Прошу понюхать!» -- «Я сказала, -- Смутясь девица отвечала, -- Что я не нюхаю». Улан, Поставя выпитый стакан,

Взглянул, скосясь, на господина, Но беззаботливая мина В широком фраке чудака Смягчила гнев его слегка...

Пунш снова налит; всё как прежде. Но непонятному невежде Неймется -- барышне опять Идет табак свой предлагать:

«Прошу понюхать!» -- Градом слезы Кропят ланит прелестных розы. «Что вам угодно от меня? -- Вскричала жалостно она. --

Подите дальше, ради бога!» -- «Опять, уж это слишком много! -- Вскричал значительно улан -- Вы наглы, сударь, вы буян!

Прошу разделаться с корнетом За наглость даме пистолетом». -- «Зачем не так: я очень рад». Готовы пули. Идут в сад.

Курки на взводах -- бац! С корнета Летит долой пол-эполета; Соперник жив, без картуза. Глядят, разиня рот, в глаза

Друг другу храбрые герои; Потом сближаются -- и двое Вдруг составляют одного! «Ура!» -- и больше ничего...

На стол являются бутылки. Улан, в движеньях гнева пылкий, Был в дружбе также щекотлив: В карманной книжке начертив

Свой полный адрес в память другу, Пожал ему усердно руку, Два раза в лоб поцеловал И в ближний город поскакал.

А барышня? И, други, прежде Пока забавному невежде Защитник скромности -- корнет -- Дал в руку смертный пистолет,

Она, с досады и испуга Не дождалась другого цуга И кое-как на четверне С двора свернула в тишине.

А наш чудак с серьезной маской Теперь один в кибитке тряской Летит дорогой столбовой -- На встречи новые и бой.

И точно: вдруг в глуши крапивной Он слышит стон и вопль разрывный И колокольчик в стороне. Кинжал и сабля на ремне,

Ружье с картечью у лакея, -- Чего бояться? Не робея Летит крапивою на стон -- И что ж, кого встречает он?

Два мужика... один с дубиной, С звероподобной образиной, За вожжи держит лошадей Несчастной барышни моей;

А кучер с старою служанкой Лежат бездушною вязанкой, Опутаны без рук и ног Веревкой вдоль и поперек...

«О боже! Стой!» -- вскричал он внятно; Вооруженный сбруей ратной, Спешит к красавице. Кинжал С ружьем и саблей заблистал.

Злодеи в бегство. «Вы свободны!» -- Гласит ей витязь благородный. Пошло всё прежним чередом, И он -- в карете с ней вдвоем,

Как друг и ангел-охранитель. «Чем заплачу вам, мой спаситель?» -- Твердит девица чудаку. «Прошу понюхать табаку!»

А после? Что болтать пустое? Они в Москву явились двое, Смеялись, думали; потом Накрыл священник их венцом;

Потом всё горе позабыли, Гуляли, спали, ели, пили -- И, приучившись к чудаку, Она привыкла к табаку.