Зовет нас жизнь: идем, мужаясь, все мы; Но в краткий час, где стихнет гром невзгод, И страсти спят, и споры сердца немы, -- Дохнет душа среди мирских забот,
И вдруг мелькнут далекие эдемы, И думы власть опять свое берет. Остановясь горы на половине, Пришлец порой кругом бросает взгляд:
За ним цветы и майский день в долине, А перед ним -- гранит и зимний хлад. Как он, вперед гляжу я реже ныне, И более гляжу уже назад.
Там много есть, чего не встретить снова; Прелестна там и радость и беда; Там много есть любимого, святого, Разбитого судьбою навсегда.
Ужели всё душа забыть готова? Ужели всё проходит без следа? Ужель вы мне -- безжизненные тени, Вы, взявшие с меня, в моей весне,
Дань жарких слез и горестных борений, Погибшие! ужель вы чужды мне И помнитесь, среди сердечной лени, Лишь изредка и тёмно, как во сне?
Ты, с коей я простилася, рыдая, Чей путь избрал безжалостно творец, Святой любви поборница младая, -- Ты приняла терновый свой венец
И скрыла глушь убийственного края И подвиг твой, и грустный твой конец. И там, где ты несла свои страданья, Где гасла ты в несказанной тоске, --
Уж, может, нет в сердцах воспоминанья, Нет имени на гробовой доске; Прошли года -- и вижу без вниманья Твое кольцо я на своей руке.
А как с тобой рассталася тогда я, Сдавалось мне, что я других сильней, Что я могу любить, не забывая, И двадцать лет грустеть, как двадцать дней.
И тень встает передо мной другая Печальнее, быть может, и твоей! Безвестная, далекая могила! И над тобой промчалися лета!
А в снах моих та ж пагубная сила, В моих борьбах та ж грустная тщета; И как тебя, дитя, она убила, -- Убьет меня безумная мечта.
В ночной тиши ты кончил жизнь печали; О смерти той не мне бы забывать! В ту ночь два-три страдальца окружали Отжившего изгнанника кровать;
Смолк вздох его, разгаданный едва ли; А там ждала и родина, и мать. Ты молод слег под тяжкой дланью рока! Восторг святой еще в тебе кипел;
В грядущей мгле твой взор искал далеко Благих путей и долговечных дел; Созрелых лет жестокого урока Ты не узнал, -- блажен же твой удел!
Блажен! -- хоть ты сомкнул в изгнанье вежды! К мете одной ты шел неколебим; Так, крест прияв на бранные одежды, Шли рыцари в святой Ерусалим,
Ударил гром, в прах пала цель надежды, -- Но прежде пал дорогой пилигрим. Еще другой! -- Сердечная тревога, Как чутко спишь ты! -- да, еще другой! --
Чайльд-Гарольд прав: увы! их слишком много, Хоть их и всех так мало! -- но порой Кто не подвел тяжелого итога И не поник, бледнея, головой?
Не одного мы погребли поэта! Судьба у нас их губит в цвете дней; Он первый пал; -- весть памятна мне эта! И раздалась другая вслед за ней:
Удачен вновь был выстрел пистолета. Но смерть твоя мне в грудь легла больней. И неужель, любимец вдохновений, Исчезнувший, как легкий призрак сна,
Тебе, скорбя, своих поминовений Не принесла родная сторона? И мне пришлось тебя назвать, Евгений, И дань стиха я дам тебе одна?
Возьми ж ее ты в этот час заветный, Возьми ж ее, когда молчат они. Увы! зачем блестят сквозь мрак бесцветный Бывалых чувств блудящие огни?
Зачем порыв и немочный, и тщетный? Кто вызвал вас, мои младые дни? Что, бледный лик, вперяешь издалёка И ты в меня свой неподвижный взор?
Спокойна я; шли годы без намека; К чему ты здесь, ушедший с давних пор? Оставь меня! -- белеет день с востока, Пусть призраков исчезнет грустный хор.
Белеет день, звезд гасит рой алмазный, Зовет к труду и требует дела; Пора свершать свой путь однообразный, И всё забыть, что жизнь превозмогла,
И отрезветь от хмеля думы праздной, И след мечты опять стряхнуть с чела.
Cookies on Poetry Cove