Ночь летнюю сменяло утро; Отливом бледным перламутра Восток во мраке просиял; Погас рой звезд на небосклоне,
Не унимался в Трианоне Веселый шум, и длился бал. И в свежем сумраке боскетов Везде вопросов и ответов
Живые шепоты неслись; И в толках о своих затеях Гуляли в стриженых аллеях Толпы напудренных маркиз.
Но где, в глуби, сквозь зелень парка Огни не так сверкали ярко, -- Шли, избегая шумных встреч, В тот час, под липами густыми,
Два гостя тихо, и меж ними Иная продолжалась речь. Не походили друг на друга Они: один был сыном юга,
По виду странный человек: Высокий стан, как шпага гибкой, Уста с холодною улыбкой, Взор меткий из-под быстрых век.
Другой, рябой и безобразный, Казался чужд толпе той праздной, Хоть с ней мешался не впервой; И шедши, полон думой злою,
С повадкой львиной он порою Качал огромной головой. Он говорил: «Приходит время! Пусть тешится слепое племя;
Внезапно средь его утех Прогрянет черни рев голодный, И пред анафемой народной Умолкнет наглый этот смех».
-- «Да, -- молвил тот, -- всегда так было; Влечет их роковая сила, Свой старый долг они спешат Довесть до страшного итога;
Он взыщется сполна и строго, И близок тяжкий день уплат. Свергая древние законы, Народа встанут миллионы,
Кровавый наступает срок; Но мне известны бури эти, И четырех тысячелетий Я помню горестный урок.
И нынешнего поколенья Утихнут грозные броженья, Людской толпе, поверьте, граф, Опять понадобятся узы,
И бросят эти же французы Наследство вырученных прав». -- «Нет! не сойдусь я в этом с вами, -- Воскликнул граф, сверкнув глазами, --
Нет! лжи не вечно торжество! Я, сын скептического века, Я твердо верю в человека И не боюся за него.
Народ окрепнет для свободы, Созреют медленные всходы, Дождется новых он начал; Века считая скорбным счетом,
Своею кровью он и потом Недаром почву утучнял...» Умолк он, взрыв смиряя тщетный; А тот улыбкой чуть заметной
На страстную ответил речь; Потом, взглянув на графа остро: «Нельзя, -- сказал он, -- Калиостро Словами громкими увлечь.
Своей не терпишь ты неволи, Свои ты вспоминаешь боли, И против жизненного зла Идешь с неотразимым жаром;
В себя ты веришь, и недаром, Граф Мирабо, в свои дела. Ты знаешь, что в тебе есть сила, Как путеводное светило
Встать средь гражданских непогод; Что, в увлеченьи вечно юном, Своим любимцем и трибуном Провозгласит тебя народ.
Да, и пойдет он за тобою, И кости он твои с мольбою Внесет, быть может, в Пантеон; И, новым опьянев успехом,
С проклятьем, может быть, и смехом По ветру их размечет он. Всегда, в его тревоге страстной, Являлся, вслед за мыслью ясной,
Слепой и дикий произвол; Всегда любовь его бесплодна, Всегда он был, поочередно, Иль лютый тигр, иль смирный вол.
Толпу я знаю не отныне: Шел с Моисеем я в пустыне; Покуда он, моля Творца, Народу нес скрижаль закона, --
Народ кричал вкруг Аарона И лил в безумии тельца. Я видел грозного пророка, Как он, разбив кумир порока,
Стал средь трепещущих людей И повелел им, полон гнева, Направо резать и налево Отцов, и братий, и детей.
Я в цирке зрел забавы Рима; Навстречу гибели шел мимо Рабов покорных длинный строй, Всемирной кланяясь державе,
И громкое звучало Ave! Перед несметною толпой. Стоял жрецом я Аполлона Вблизи у Кесарева трона;
Сливались клики в буйный хор; Я тщетно ждал пощады знака, -- И умирающего Дака Я взором встретил грустный взор.
Я был в далекой Галилеи; Я видел, как сошлись евреи Судить мессию своего; В награду за слова спасенья
Я слышал вопли исступленья: «Распни его! Распни его!» Стоял величествен и нем он, Когда бледнеющий игемон
Спросил у черни, оробев: «Кого ж пущу вам по уставу?» -- «Пусти разбойника Варавву!» -- Взгремел толпы безумный рев.
Я видел праздники Нерона; Одет в броню центуриона, День памятный провел я с ним. Ему вино лила Поппея,
Он пел стихи в хвалу Энея, -- И выл кругом зажженный Рим. Смотрел я на беду народа: Без сил искать себе исхода,
С тупым желанием конца, -- Ложась средь огненного града, Людское умирало стадо В глазах беспечного певца.
Прошли века над этим Римом; Опять я прибыл пилигримом К вратам, знакомым с давних пор; На площади был шум великой:
Всходил, к веселью черни дикой, Ее заступник на костер... И горьких встреч я помню много! Была и здесь моя дорога;
Я помню, как сбылось при мне Убийство злое войнов храма, -- Весь этот суд греха и срама; Я помню гимны их в огне.
Сто лет потом, стоял я снова В Руане, у костра другого: Позорно умереть на нем Шла избавительница края;
И, бешено ее ругая, Народ опять ревел кругом. Она шла тихо, без боязни, Не содрогаясь, к месту казни,
Среди проклятий без числа; И раз, при взрыве злого гула, На свой народ она взглянула, -- Главой поникла и прошла.
Я прожил ночь Варфоломея; Чрез груды трупов, свирепея, Неслась толпа передо мной И, новому предлогу рада,
С рыканьем зверским, до упада Безумной тешилась резней. Узнал я вопли черни жадной; В ее победе беспощадной
Я вновь увидел большинство; При мне ватага угощала Друг друга мясом адмирала И сердце жарила его.
И в Англии провел я годы. Во имя веры и свободы, Я видел, как играл Кромвель Всевластно массою слепою
И смелой ухватил рукою Свою достигнутую цель. Я видел этот спор кровавый, И суд народа над державой;
Я видел плаху короля; И где отец погиб напрасно, Сидел я с сыном безопасно, Развратный пир его деля.
И этот век стоит готовый К перевороту бури новой, И грозный плод его созрел, И много здесь опор разбитых,
И тщетных жертв, и сил сердитых, И темных пронесется дел. И деву, может быть, иную, Карая доблесть в ней святую,
Присудит к смерти грешный суд; И, за свои сразившись веры, Иные, может, темплиеры Свой гимн на плахе запоют.
И вашим внукам расскажу я, Что, восставая и враждуя, Вы обрели в своей борьбе, К чему вас привела свобода,
И как от этого народа Пришлось отречься и тебе». Он замолчал.-- И вдоль востока Лучи зари, блеснув широко,
Светлей всходили и светлей. Взглянул, в опроверженье речи, На солнца ясные предтечи Надменно будущий плебей.
Объятый мыслью роковою, Махнул он дерзко головою, -- И оба молча разошлись. А в толках о своих затеях,
Гуляли в стриженых аллеях Толпы напудренных маркиз.
Cookies on Poetry Cove