Тьфу, пропасть! как ни бьюсь, стихи на ум нейдут, И рифмы от меня и мысли прочь бегут! За что ж наказан стал теперь я небесами? Я помню, что ко мне ходили рифмы сами;
Бывало, никогда совсем их не искал И целые листы не думавши писал! А ныне -- боже мой! раз по сту начинаю, Хочу писать -- хочу -- но что писать -- не знаю,
И сколько сам себя я много ни люблю, Но, видя то, и сам себя уж не хвалю. Возьмусь ли, например, победы славить громки, О коих знать могли б и поздные потомки;
Уже с Херасковым я на Парнас лечу, Как он их воспевал, подобно петь хочу; Я чистых девять сестр в пособье приглашаю, Фигуры с тропами рачительно сбираю,
Хочу прославиться -- и весь подлунный свет Пусть скажет обо мне: великий он поэт! Но что ж! Лишь запою... увы! я сам терзаюсь! Вы знаете, друзья, кому уподобляюсь:
Строфами длинными читателя душу И слогом Библии реляции пишу. (Лишь раз я сочинил изрядную поэму; Скажу не хвастая: удачно выбрал тему,
Петра воспел, -- и двум народам угодил -- И Карла и Петра везде равно хвалил.) Воспеть ли захочу торжественную оду К Христову Рождеству, на Пасху, к Нову году...
Легка лишь красная бывает мне строка; А тут -- кричу, кричу: «Взнесись за облака, Взнесись, пари, мой дух! пляшите, холмы, горы! Ликуйте, берега! Все ветры, скройтесь в норы!
Внемли, вселенна, мне! Я зрю в кругу планет!..» Высоко, хорошо, да только смыслу нет. Советуют мне сжечь -- охотно соглашаюсь И, отдохнув, писать другую принимаюсь:
Большому барину на орден иль на чин, Который дан ему в день царских имении; Или как у него сынок иль дочь родится И тем любовь его к супруге наградится, --
Начну, как водится, смиренно восхвалять, Великим в древности мужам уподоблять И, если он читать немножко хоть умеет, Пишу, что разума он больше всех имеет,
Что Локк, Невтон пред ним не значат ничего И вряд достойны ли учиться у него; Пишу -- хоть не бывал он век на ратном поле -- Вселенная гласит: Смоленского ты боле!
Ведь можно и тому весьма искусно лгать, Кто рифмы кое-как умеет прилагать. Однако я и в том читателю признаюсь, Что в одах таковых лишь с теми я равняюсь,
Которые всегда готовы всех хвалить, Чтоб сотенку рублей или чинок схватить, Которые на Пинд с большим стремятся жаром Затем лишь, что себе там хлеб находят даром.
Когда же написать я оды не могу, То в поле пестрое или к ручью бегу, Лилеи, ландыши с фиалками сбираю И чистою рукой венки из них сплетаю;
Или на холмике возвышенном сижу И с холмика на кедр, обросший мхом, гляжу; Вдали зрю рощицу зеленую, густую, А тамо хижинку убогую, простую --
И слез чувствительных тут столько я налью, Что ими омочу не только грудь мою, Но даже холмик весь, и все его цветочки, И все сплетенные из ландышей веночки.
Когда ж растрогаю сим сердце, разум мой, Тогда я полечу стремглав к себе домой В намереньи писать такое, что бы было Разумно, и остро, и гладко, и уныло,
И в сильном том жару присяду я к бюро, Бумаги десть беру, чернильницу, перо, Все пальцы я себе в восторге искусаю И мысли новенькой печальной ожидаю, --
Полна их голова, а что ж из головы? К читателям летят лишь ахи да увы, Для сердца и ума ужасное страданье!.. Хочу ли испытать и в притчах дарованья?
Бюффон передо мной -- вот список всех зверей! Вот птички, мотыльки, чудовища морей! Любых беру, а всё -- мученье со скотами! -- То голубь у меня является с зубами,
То уж с коленами, то прыгает паук, То мухе смерть пришла от ласточкиных рук!.. Недавно и с ослом я до поту пробился: Лишь начал я, а он в ослицу превратился,
И вышла чепуха. О Федр! о Лафонтен! Зачем не дожили до нынешних времен! Итак, по совести теперь признаться должно, Что мне прославиться стихами невозможно.
Жестокой Аполлон! немилосердый бог! Скажи, я чем тебя прогневать столько мог, Что взор свой на меня никак не обращаешь, Моления мои и жертвы презираешь!
Еще ли мало их тебе я посвящал? Уже я от стихов как спичка истощал, Не сплю от них, не ем, и день и ночь страдаю, А пользы никакой и впредь не ожидаю!
Что делать мне? увы! -- «Не сочиняй стихов». О глас божественный! не рад я, да готов. А вы, товарищи, сотрудники любезны, Лиющие от рифм, как я, потоки слезны!
Внемлите мне, я к вам мой обращаю глас: Оставим для других утесистый Парнас! Напрасно мы хотим на верх его взмоститься: Безумно воробьям во след орлов стремиться!
Должны ли воду мы Кастальскую мутить? Не нам ее судьба определила пить. Когда не чувствуем небес мы вдохновенья, То наши нежные и громкие творенья,
Какой бы нам собой ни приносили труд, Покажутся на свет и -- тотчас перемрут. Не лучше ли сие рукомесло оставить? Послушайтесь -- пора подобных нам убавить.
Cookies on Poetry Cove