Подчас, не знаю почему, Меня страшит моя Россия; Мы, к сожаленью моему, Не справимся с времен Батыя;
У нас простора нет уму, В своем углу, как проклятые, Мы неподвижны и гнием, Не помышляя ни о чем.
Куда ни взглянешь -- все тоска, На улицах все снег да холод, К тому ж и жизнь нам нелегка: Везде безденежье да голод --
Министром Вронченко пока; Канкрин уж слишком был немолод, На лаж ужасно что-то скуп, А рубль-целковый очень глуп.
В литературе, о друзья (Хоть сам пишу, о том ни слова), Не много проку вижу я. В Москве все проза Шевырева --
Весьма фразистая статья, Дают Парашу Полевого, И плачет публика моя; Певцы замолкли, Пушкин стих,
Хромает тяжко вялый стих. Нет, виноват! -- есть, есть поэт, Хоть он и офицер армейской; Что делать, так наш создан свет, --
У нас, в стране Гиперборейской, Чуть есть талант, уж с ранних лет -- Иль под надзор он полицейской Попал, иль вовсе сослан он.
О нем писал и Виссарьон. Но перервемте эту речь, Литература надоела; Пусть пишет Нестор, пишет Греч,
Что нам до этого за дело? Позвольте на диван мне лечь: Закурим трубку -- вот в чем смело Могу уверить вас: сей дым
Уж нынче дамам невредим. Да, в этом есть успех у нас, Уж вовсе время исчезает Олигархических проказ;
Нас спесь уже не забавляет, В гостиных скучно нам подчас, На балах молодежь зевает, Гулять не ходит на бульвар, --
У ней в чести Швалье да Яр. Порой и я -- известно вам -- Люблю одну, две, три бутылки Хоть с вами выпить пополам:
Умы становятся так пылки, Дается воля языкам, А там ложись хоть на носилки... Но я боюся за одно:
Ну надоест нам и вино?.. Тогда что делать? Час избрав, Ступай в деревню, мой приятель, Агрономических забав
Усердный сделайся искатель, Паши три дня -- и будешь прав. Я о крестьянах, как писатель, Сказал бы много -- но молчу;
Не то чтоб... просто не хочу. Но мне в деревне не живать; Как запереться в юных летах! Я в полк сбираюсь, щеголять
Хочу в усах и эполетах, Скакать верхом и рассуждать О разных воинских предметах; Наверно, быть могу я, друг,
Монтекукулли иль Мальбруг. А может быть, и сей удел Пройдет сквозь пальцы -- и на свете Останусь я без всяких дел,
Подумаю о пистолете, Скажу, что свет мне надоел, --- Что ничего уж нет в предмете, Взведу курок... о человек!
Минута -- и твой кончен век! Скажу, и брошу пистолет, Спрошу печально чашку чая, Торговли нашей лучший цвет;
А жалок мне удел Китая. У Альбиона чести нет, Святую совесть забывая, Имея очень жадный нрав,
Не знает он народных прав. Хотел еще о том о сем, О Франции сказать два слова И с вами разойтись потом,
Но мы до времени другого Отложим это, -- да, о чем Я начал, бишь? А! Вспомнил снова: О родине. О, край родной!
Но спать пора нам, милый мой. А! Вы опять пришли ко мне. Давайте ж говорить мы с вами О Франции. Наедине
Оно позволено с друзьями И даже в здешней стороне, Но с затворенными дверями; Не то без церемоний вас
Попросят к Цынскому как раз. Я сам был взят, и потому Кой-что могу сказать об этом. Сперва я заперт был в тюрьму,
Где находился под секретом, То есть в подвале жил зиму И возле кухни грелся летом, Потом решил наш приговор,
Чтоб был я сослан под надзор. Но satis, sufficit, мой друг, То есть об этом перестану. Мне грустно нынче. Все вокруг
Так вяло -- сам я духом вяну; Сам растравляю свой недуг, Тревожу в сердце где-то рану. Занятье глупое! Оно
И больно очень и смешно. Да как же быть? И если б вам В себя всмотреться откровенно, Вы грусть и с желчью пополам
В душе нашли бы непременно. В халате, дома, по коврам Ходили б молча совершенно, Иль напевали б -- и в такой
Прогулке шел бы день-другой. Сказать вам правду -- это мы Давно привыкли звать хандрою: Недуг, рожденный духом тьмы
И века странной пустотою, Охотой к лету средь зимы, Разладом с миром и с собою, Стремленьем, наконец, к тому,
Что не дается никому. Возьмите факты: древний мир Весь только жил для наслажденья; Но этот свержен был кумир,
И стали жить для размышленья -- Там с миром, здесь с собою мир; У нас же глупое смешенье: Всегда, одно другим губя,
Мы только мучим лишь себя. Не правда ль, сказано умно, Хотя поэзии тут мало? Да что? Признаться вам, давно
Все как-то в жизни прозой стало, Как отшипевшее вино В стекле непитого бокала; Отвыкли мы от сладких слез,
От юных шалостей и грез. Как вспомнишь радость и печаль, Что в прежни годы волновали, Как нам становится их жаль!
Как возвратить бы их желали! Свята для нас былого даль... И вот еще грустней мы стали! Где сердца жар? Где пыл в крови?
Где мир мечтательной любви? Быть влюблену в то время мне, Быть может, раза два случилось, Тогда я плакал в тишине,
При встрече с нею сердце билось, Бледнели щеки, -- в каждом сне Передо мной она носилась, Я просыпался, а мой сон
И наяву был продолжен. Но к делу, не теряя слов. Великий прах из заточенья Прибыл в Париж -- и Хомяков
На этот счет стихотворенье (Прескверных несколько стихов) В журнале тиснул, к сожаленью. И потому позвольте дать
Совет -- стихов вам не читать. Да вообще журналов сих Вы -- много дел других имея -- И не читайте. Что вам в них?
Сенковский все не любит Сея, Хотя и эконом an sich, И деньги любит, не краснея (Что быть посажену в тюрьму
Преград не сделало ему). Потом об укрепленьях толк В Париже очень долго длился. Их строят, чтобы русский полк
В столицу мира не пробился. Я патриот, свой знаю долг, Но взять Парижа б не решился. Я думаю, довольно с нас,
Когда мы усмирим Кавказ. Я на Кавказ сбираюсь сам, Быть может, нынешним же летом, Взглянуть на горы и к водам
(Больным считаясь и поэтом). Что ж? Вместе не угодно ль вам? Со мною согласитесь в этом, Что с вами время там вдвоем
Мы тихо, свято проведем. Там снежных гор... Но, боже мой, Об этом сказано так много! Замечу только -- труд большой
Пускаться в длинную дорогу, Вы там на станции иной Умрете с голоду, ей-богу! -- В Париже больше ничего
Нет для разбора моего. Снег желтый тает здесь и там; Уж в марте нам не страшны стужи, Весною веет воздух нам,
Нам ясный день сулит весну же, И безбоязненно ушам Торчать позволено наруже. Хочу я вас просить, друг мой,
Пешком гулять идти со мной. Пойдемте прямо на бульвар, В среду толпы надменно-праздной Давнишних барышень и бар,
Гуляющих в одежде разной: Бартенев, Szafi, Jean Sbogar И рыцарь все однообразный, Все верный прежних лет любви --
И все они друзья мои. Не правда ль? Как кажусь я вам? Годился б я в аристократы? Но мне неловко быть средь дам:
Я, primo, человек женатый, Secondo, мне не по чинам (Хоть всем знаком я как богатый); О tertio я умолчу,
Его сказать я не хочу. К тому ж во мне другая кровь, В душе совсем другая вера: Есть к массам у меня любовь,
И в сердце злоба Робеспьера. Я гильотину ввел бы вновь... Вот исправительная мера! Но нет ее, и только в них
Могу я бросить желчный стих. Признайтесь, горек наш удел: Здесь никого не занимает Ход права и гражданских дел,
Иной лишь деньги наживает, Другой чины, а тот несмел; Один о выборах болтает (Quoique, a vrai dire, on en rit)
Дворянства секретарь (Убри). Я с теми враг, кому знаком Рассудок черствый, и не боле; Кто даже мертвым языком
Толкует о широкой воле, Кто только всех своим умом Занять стремится поневоле, Кому природы заперт храм,
Кто чужд поэзии мечтам. Пойдемте же! Вот здесь, друг мой, Увидим дом, где я жил прежде. Любил любовь, был юн душой
И верил жизни и надежде; Сперва (обычай уж такой) Был немцу отдан я невежде, Потом один, и в двадцать лет
Уже философ и поэт. О! годы светлых вольных дум И беспредельных упований! Где смех без желчи? пира шум?
Где труд, с голь полный ожиданий? Ужель совсем зачерствел ум? Ужели в сердце нет желаний? Друзья! Ужели в тридцать лет
От нас остался лишь скелет? Прошу не слушать, милый друг, Когда я сетую, тоскую, Что всё безжизненно вокруг,
Что сам веду я жизнь пустую. Минутен, право, мой недуг, Его я твердостью врачую, И, снова прежней веры полн,
Плыву против житейских волн. К чему грустить, когда с небес Нам блещет солнца луч так ясно? Вот запоют «Христос воскрес»,
И мы обнимемся прекрасно, А там и луг и шумный лес Зазеленеют ежечасно, И птиц веселый караван
К нам прилетит из южных стран. К чему грустить? Опять весна Восторгов светлых, упованья И вдохновения полна,
И сердца скорбного страданья Развеет так тепло она... Но мы оставимте гулянье -- Имея в мысли ширь полей,
Смотреть мне скучно на людей. Уж полночь. Дома я один Сижу и рад уединенью. Смотрю, как гаснет мой камин,
И думаю -- все дня движенье, Весь быстрый ряд его картин В душе рождают утомленье. Блажен, кто может хоть на миг
Урваться наконец от них. Я езжу и хожу. Зачем? Кого ищу? Кому я нужен? С людьми всегда я глуп и нем
(Не говорю о тех, с кем дружен). Свет не влечет меня ничем -- В нем блеск ничтожен и наружен. Не знаю, право, о друзья,
К чему весь день таскаюсь я! Уж не душевный ли недуг, Не сердца ль тайная тревога Меня толкают? Шум и стук
Не усыпляют ли немного Волненья наших странных мук И скуку жизни? Нет, ей-богу, Во внешности смешно искать,
Чем дух развлечь бы и занять. Камин погас. В окно луна Мне смотрит бледно. В отдаленьи Собака лает -- тишина.
Потом забытые виденья Встают в душе -- она полна Давно угасшего стремленья, И тихо воскресают в ней
Все ощущенья прежних дней. В такую ж ночь я при луне Впервые жизнь сознал душою, И пробудилась мысль во мне,
Проснулось чувство молодое, И робкий стих я в тишине Чертил тревожною рукою. О боже! в этот дивный миг
Что есть святого я постиг. Проснулся звук в ночи немой -- То звон заутрени несется, То с детства слуху звук святой.
О! как отрадно в душу льется Опять торжественный покой, Слеза дрожит, колено гнется, И я молюся, мне легко,
И грудь вздыхает широко. Не все, не все, о боже, нет! Не все в душе тоска сгубила. На дне ее есть тихий свет,
На дне ее еще есть сила; Я тайной верою согрет, И, что бы жизнь мне ни сулила, Спокойно я взгляну вокруг --
И ясен взор, и светел дух! Меня вы станете бранить, Что патетические строки Сюда я вставил, -- я шутить
Готов опять и за уроки Благодарю вас. Может быть, В моих стихах и есть пороки, Но где ж их нет? А в светлый час --
Как чувству не предаться раз?! Ведь нужен же душе покой, Ведь сердцу нужно наслажденье, Не все же шляться день-деньской
От апатии и к волненью, Из клуба да на бал большой, От скуки важной да к мученью, От Чаадаева к Убри!, --
Ведь сил нет, что ни говори. По четвергам иль в день другой-- Вы не являлися ни разу? С ученой женщиной иной
Выдумывать несносно фразу; Ее бегите вы» друг мой, Как ядовитую заразу... Я лучше между всех сих лиц
Люблю хорошеньких девиц. Они так молоды; их взор Так простодушно мил и нежен, Их шаловливый разговор
Скользит шутя, всегда небрежен, Люблю их слушать легкий вздор, Я с ними весел, безмятежен, И как-то молодею я,
Иль даже становлюсь дитя. И, право, счастлив каждый раз, Когда средь жизни обветшалой Ребенком делаюсь подчас;
Забыв тоску и нрав мой вялый, От задних мыслей отступясь, Я вспоминаю миг бывалый Моих младенческих забав;
А в летах человек лукав. Я помню дом, пруды и сад, И няню... толстого соседа С гурьбой его румяных чад,
К нам приезжавших в час обеда. О, как тогда я жить был рад! Но тех детей не знаю следа, Мой сад заглох, уж няни нет
И умер толстый наш сосед. Проходит все, всему свой век, Бород не брили наши деды, И глуп был русский человек;
Его тогда бивали шведы, Палач пытал его и сек; Теперь же мы вожди победы, И, предков Петр пересоздав,
Пожаловал им много прав. Не режет кнут дворянских спин, Налоги платит только масса, Служить мы можем до седин,
Начав с четырнадцата класса (Ведь надо же иметь нам чин!), И если служба не далася, Мы регистратором всегда
В отставку выйдем, господа. И выйдемте! что нам служить? И где? помилуйте, в сенате? Черно! Да что и говорить:
Без службы дома я в халате Могу с утра сидеть, ходить, Иль, тщетно времени не тратя, Могу читать -- хоть «Пантеон»,
В нем есть... но, впрочем, плох и он. Со временем наверно книг Я никаких читать не стану. Что? Скучно! Не найдете в них
Ни мысли свежей; нет романа, Который занял бы на миг Хоть ночью вас, хоть утром рано, И, право, лучше стану я
Сидеть и думать про себя. Я иногда лежать привык И гак мечтать в припадке лени; Я прелесть этого постиг;
Знакомые мелькают тени -- То ножка, то прекрасный лик, То улиц шум, то мир селений... В сем духе я теперь точь-в-точь.
Итак, мой друг, подите прочь. Простите, что расстался я Отчасти неучтиво с вами; Но церемониться нельзя
Между короткими друзьями, И, откровенно говоря, -- Могу ль я словом иль делами Вас оскорбить, когда меж нас
Прямая дружба завелась? Мне милы дружеских бесед Простор, и воля, и орги́я; Вино струится, тайны нет
И торжествует симпатия. Но горек праздничный обед, Где гости по душе чужие, Где вечно на застежке ум,
Вино першит и скучен шум. Что если, друг мой, с пиром нам Сравнить теченье жизни шумной? Не рады часто мы гостям,
Тяжел сосед благоразумный, Несносна сердцу и ушам Длина его беседы умной. Пир все становится скучней
И ждешь десерта поскорей. Советов слушайте моих: Бегите, друг, людей отличных, Известных, гордых, но пустых,
Блестящих умников столичных; Любите добрых и прямых, Немножко глупых, непривычных Блистать ни домом, ни умом
В простосердечии святом. Я в жизни опытный старик -- Все перечел ее страницы, Ко всем вещам давно привык
И пригляделися все лицы. Блажен, кто хоть в единый миг Мог утереть слезу с ресницы, Когда любил или жалел,
Иль просто на небо смотрел. А иногда так станешь сух, Что невозможно умиленье; Всем нам досадно так вокруг;
Смешно философа сомненье, К восторгам неспособен дух, В них видишь только напряженье. Нам глуп влюбленный в двадцать лет;
Мы всё клянем, чего в нас нет. Вам скучно! я опять хандрю, Я закоснел в привычке старой И про тоску все говорю;
Люблю лежать в зубах с сигарой, Печально в потолок смотрю, Аккомпанируюсь гитарой, И напеваю Casta div',
От Пасты как-то затвердив. Вы музыкант в душе, как я, Бетговен вам всего дороже, Но, южный край боготворя,
Люблю я и Беллини тоже. Слыхали ль вы «Жизнь за царя»? Нет? -- Ну и впредь спаси вас боже, И русских опер вообще
Не нужно б нам иметь еще. В концерт любителей я вас Прошу не ездить. Очень скверно Поют любители у нас,
Совсем без такту и неверно, Писклив дишкант и хрипел бас; Но помогать в них страсть безмерна, Любовь прямая к ближним есть --
Что, впрочем, делает им честь. Ах, если б можно было мне Поездить наконец по воле, В любимой южной стороне!
В Венеции, катясь в гондоле При плеске волн и при луне, Внимать беспечно баркароле И видеть в сумраке ночей
Огонь полуденных очей. Но я в России, милый друг, Как жук, привязанный за ножку, Могу летать себе вокруг
И недалеко и немножко; А нить не вытащишь из рук... Что значит жук -- простая мошка В сравненьи с толстым пауком
В мундире светло-голубом? Но рассказать могу я вам, Как путешествовал приятель. Всю жизнь его вам передам;
Увидите, как мой мечтатель, Безумно предаваясь снам, Чего-то вечный был искатель, И как из странствия его
Не вышло после ничего. Но нет! Зачем мне мучить вас Исторьей длинной и бессвязной? Не лучше ль будет мой рассказ
Мне написать вам сообразно Порядку тайному, что в нас Не болтовней безумно-праздной, Но смыслом внутренним души
Определяется в тиши? Хочу, чтоб список с наших дней, Избыток чувств, живые лицы Нашли вы в повести моей;
Но будут многие страницы Написаны слезой очей И кровью сердца... Луч денницы -- Как быть -- не в радужном огне
Рисует наше время мне. Не думайте, чтоб я отвык На будущность иметь надежды, Мне чужд отчаянья язык,
Достойный дикого невежды. Но тяжек в веке этот миг, От частых слез распухли вежды, В грядущем, верю я, светло,
Но нам ужасно тяжело. Мы с жизнью встретились тепло, К прекрасному простерли руки, Участье к людям нас вело,
Любовь к искусству, свет науки... И что ж нас затереть могло В тиски непроходимой скуки? Не вы тоскуете, не я,
А все, друзья и не-друзья. Друзья, невинны мы в ином, Во многом виноваты сами. Мир ждет чего-то; спорить в том
Отнюдь я не намерен с вами, Пророки сильным языком Уже вещали между нами, И Charles Fourier и St.-Simon
Чертили план иных времен. Видали ль вы, как средь небес Проходит туча над землею? Удушлив воздух, черный лес
Недвижен, все покрыто мглою, И птиц веселый рой исчез, Чуть дышат звери пред грозою И в трепете чего-то ждут, --
Вот наше время вам все тут. Минует бури череда, И жизнь светлее разольется; Но скучно ждать нам, господа,
Пока вся туча пронесется. Мы славы жаждем иногда Без всяких прав на то; дух рвется К самолюбивейшим мечтам...
Что б ни было, не легче нам. Вот видите, уж кроме сих В сем веке общих всем мучений, Есть много мук у нас иных,
С людьми обидных столкновений, Несносный холод к нам одних, Других любовь -- все ряд волнений; С иным сойдешься, а потом
Не согласишься с ним ни в чем; Все это грустно! Счастлив, друг, Кто запирается беспечно В свой узенький домашний круг,
Спокоен, весел, жирен вечно, И дети прыгают вокруг, Жена, отличная, конечно, Хозяйка, верно сводит счет,
А муж по службе вверх идет. Скажу вам просто -- дом такой Благословен, мой друг, от бога; Всегда в нем каждому покой,
Обед в нем сытен, денег много. Ну что -- нам с вами прок какой Дала душевная тревога? Зачем нам тот удел дать бог
Не захотел или не мог? Не мог, не мог! Вот дело в чем. Натура в нас совсем другая. В нас в веке, может быть, ином
Была бы тишина святая; Но в теле дряблом и больном Теперь живет душа больная; Мы суждении желать, желать
И всё томиться и страдать. Давайте же страдать, друг мой! Есть, право, в грусти наслажденье, И за бессмысленный покой
Не отдадим души мученье; В нем много есть любви святой, Возьмем страданье и стремленье Себе в удел -- он чист и свят;
Ему как счастию я рад. В венце из роз была она, Стояла опустивши руки, Но песнь ее была полна
Какой-то бесконечной муки, И долго мне была слышна, И вслед за мной гналися звуки -- «Ich bin ein Fremdling liberall» --
И на сердце легла печаль. И мне казалось, что, как тот Безродный странник в край из края, И мы весь век идем вперед --
Вы, я, певица молодая... Какая цель? и что нас ждет? И где для нас страна родная? И все звучит один ответ:
Блаженство там лишь, где нас нет. Но мы уж так и быть, друг мой; Певицу жалко мне; из платы Ей надо звонкий голос свой,
Из глубины душевной взятый, Напрасно тратить пред толпой, Пред чернью, деньгами богатой, И думать, что от жизни сей
Совсем не то ждалося ей. Но уж концертов будет с нас, Дошли мы до страстной недели. Говеют люди; ночью, в час,
Встают, не выспавшись, с постели: Их будит колокола глас. Салопы, шубы иль шинели Надев -- уже они пешком
Идут молиться в божий дом. Там тускл огонь свечей. В алтарь Сердито входит поп косматый, Угрюмо бродит пономарь,
Дьячок бормочет бородатый И дьякон ищет свой стихарь; Просвирня зябнет, сном объята, Кадило рой детей несет
И веет ладан на народ. Но, признаюсь, не вижу я Особенной отрады в этом. Говейте вы себе, друзья,
Я разве после стану -- летом. Попы, дьячки и ектенья Не могут быть любви предметом. Весь этот пародьяльный тон
Меня вгоняет в гнев иль сон. Но если б жил я в веке том, Когда Христос учил народы, -- Его б я был учеником
Во имя духа и свободы; Оставил бы семью и дом, Не побоялся бы невзгоды И радостно б за веру пал
И свой удел благословлял. Бывало, часто в час ночной Перед распятьем на колени Я падал с теплою мольбой,
Чтобы он дал среди мучений Мне тот безоблачный покой, С которым он без злобы, пени, С любовью крест тяжелый нес
И всем прощенье произнес. О друг мой! как бы нам дойти, Чтоб духом выше стать страданья И ровно жизнь свою вести,
Как светлое души созданье, Встречаться с каждым на пути С любовью, полной упованья, Привлечь его, не дать коснеть
И сердце сердцем отогреть. Но мы влиянье на других В тоске растратили невольно; Мы слишком любим нас самих,
Людей же любим не довольно; Мы нашей скорбью мучим их, Что многим скучно, близким больно, А жизни лучшей идеал
Для нас невыполнимым стал. Но, впрочем, что же? На кого Прикажете иметь влиянье? Собрать людей вокруг чего?
К чему им указать призванье? Какая мысль скорей всего Их расшатать бы в состояньи? Как, эгоизм изгнав из них,
Направить к высшей цели их? Не знаю, право. Целый век Из этого я крепко бился, На поиск направлял свой бег,
Везде знакомился, дружился; Но современный человек Был глух на крик мой. Я смирился, И только малый круг друзей
Я затворил в любви моей. В науке весь наш мир идей; Но Гегель, Штраус не успели Внедриться в жизнь толпы людей,
И лишь на тех успех имели, Которые для жизни всей Науку целью взять умели. А если б понял их народ,
Наверно б был переворот. Итак, мой друг, когда пять-шесть Друзей к нам вышло на дорогу, То, право, мы должны принесть
Большую благодарность богу, И в этом много счастья есть; Он дал нам много, очень много, И грех великий нам хандрить
И дара неба не ценить. С немногими свершим наш путь, Но не погибнет наше слово; Оно отыщет где-нибудь
Средь поколенья молодого Способных далее шагнуть; Они пусть идут в бой суровый, А мы умрем среди тоски, --
Страданья с верою легки. Вдоль улиц фонари горят, Еще безмолвна мостовая, И лужи кое-где блестят,
Огонь печально отражая; Но фонарей огнистых ряд В ночи горит, не озаряя, И звезды ярко смотрят в ночь,
Но тьмы не могут превозмочь. Раздался ровно в полночь звон, В церквах «Христос воскрес» запели, Бежит народ со всех сторон,
Кареты дружно зашумели. Вы спите, друг мой? Сладкий сон Дай бог на мягкой вам постели, А я пойду... Но грустно мне.
Я лучше б плакал в тишине. Но нету слез и веры нет Младенческой в душе усталой, На ней сомнений грустный след,
На ней печали покрывало, И радость прежних детских лет Давно ей незнакома стала. На звон без цели я иду,
Подарков от родных не жду. И где родные все мои? В тиши могил, отсель далече, Заснули вечным сном одни;
С другими мне не нужно встречи; Меж нами вовсе нет любви, Докучны мне их вид к речи; Конечно, есть еще друзья,
Но и они грустят, как я. Смотрю с кремлевских теремов Куда-то вдаль. Воспоминанье Живит черты былых годов,
Назад влечет меня желанье; Там мир любви и светлых снов И молодого упованья... Но как кругом -- в душе моей
Ночь, ночь и бледен свет огнен. С чего грущу? Не знаю сам. Пойду домой. Как грудь изныла! Как сердце рвется пополам!
О, если бы имел я силу На ложе волю дать слезам, -- Быть может, мне бы легче было; Но, боже мой! как стар я стал,
Уж я и плакать перестал! Я еду завтра. Может быть, Меня отпустят за границу, И в жизни новую раскрыть
Тогда придется мне страницу. Но не могу я позабыть Ни вас, ни древнюю столицу; Пожалуйста, мой друг, вдвоем
Последний день мы проведем. Садитесь! Много кой о чем Поговорить нам с вами можно. Есть тайный страх в уме моем,
От думы на сердце тревожно... Как знать? Вдали, в краю чужом (Хотя я езгку осторожно) Умру, быть может. Жалко вам?
Да не желал бы я и сам. Вот воля вам моя одна: Скажите тем, кого любил я, Что в смертный час, их имена
Произнося, благословил я, Что смерть моя была ясна, Что помнить обо мне просил я, Смирясь, покорствовал судьбе
И скоро жду их всех к себе. А может быть, из дальних стран Я возвращусь здоровей втрое, Очищен от сердечных ран
И вылечен от геморроя, И довезет мой чемодан Мне фрак последнего покроя; А на прощание вдвоем
Бутылки две мы разопьем. Сперва в бокал зеленый лью Струю янтарную рейнвейна; Во славу рыцарства я пью
И берегов цветущих Рейна. Отвагу прежних лет люблю От Карла и до Валленнпейна, И песнь любви средь жарких сеч,
Где в латы бил тяжелый меч. Пристрастен к средним я векам, Люблю их замки и ограды, Балкон высокий, нежных дам,
И под балконом серенады... Луна плывет по небесам, А звуки так полны отрады, И ропот Рейна вторит им...
С зарей поход в Иерусалим. Но что мечтать о старине -- Ай уж в розовом бокале, Звездясь, мечты другие мне
Несет игриво... Что ж вы стали И уст не мочите в вине? Раз в раз бокалы застучали.. На юг, на юг хочу, друзья!
Да здравствует Италия! Цветет лимон, и золотой Меж листьев померанец рдеет, И воздух теплою струей
С небес лазурных тихо веет; Лавр гордый поднялся главой, И скромно мирта зеленеет. Туда, туда! Среди друид
Там голос Нормы мне звучит. Но прежде чем увижу юг, Услышу музыку Беллини, Заеду в Питер я, мой друг,
Где не бывал еще доныне. Аристократов рабский круг Там жаждет царской благостыни, И, ползая у царских ног,
Рад облизать на них сапог. Скорей оставлю скучный град, Пущусь на пароходе в море. О, как впервые буду рад
Я на морском дышать просторе! Далеко оттолкну назад Хандру и истинное горе, И буду, вдохновенья полн,
Внимать немолчный говор волн. И буду взором я тонуть В безбрежье неба голубого... Но, боже! вдруг стеснилась грудь,
И грустно сердце бьется снова. Мне жаль пускаться в дальний путь, И жалко края мне родного... Ведь я люблю его, мой друг,
Одно я тело с ним и дух. Я много покидаю в нем, Расставшись с ним, теряю много. Едва ль, я не уверен в том,
Мне чужеземная дорога Его заменит... А потом, Как разбирать все вещи строго -- Чего бы, кажется, искать?..
Я, впрочем, буду к вам писать. Куда б ни ехать -- все равно: Везде с собою сами в споре, Мученье мы найдем одно,
Будь то на суше иль на море; Как прежде, как давным-давно, За нами вслед помчится горе, Аккорд нам полный, господа,
Звучать не станет никогда.
Cookies on Poetry Cove