Зимний путь

В дорогу я пустился в ночь. Привычки трудно превозмочь: Поутру я объят дремотой, Потом, ход времени ценя,

Люблю я с мудрою заботой Свершить обязанности дня, То есть вкусить обед и ужин (Всегда порядок в жизни нужен),

А в ночь свободно ехать. Вот Уже и тройка у ворот, И вот, скрипя, помчалась прытко По снегу мерзлому кибитка.

Путь гладок и ярка луна, Безмолвным светом ночь полна, Студеный воздух сжат морозом; Иглистый иней по березам

Повис недвижно и блестит; Поляна снежная лежит, Мерцая отблеском лиловым, И веет холодом суровым, --

И взор с невольною тоской Следит за смутною чертой, Где небо далью бледно-синей Слилося с белою пустыней.

А всё знакомые места! Все тот же скат с горы отлогой, Сугроб у ветхого моста; Все так же узкою дорогой

Обоз ползет издалека, Дразня лихого ямщика. Кругом разбросаны селенья... И знаю я наперечет,

Где сколько душ, чьего владенья, И где, и кто, и как живет; Все знаю так, что даже скучно! Но вырос в этом я краю;

Привычки детской раб послушный, Его, быть может, я люблю. Даруй вам, боже, сны благие, Мои соседи дорогие!

В дыму удушливой избы Спи крепко, труженик наш вечный -- -- Мужик ленивый и беспечный, Прося не много у судьбы!

И ты, сосед, хозяин строгой, Который грозно, в скорби многой, Работаешь так много лет На обязательный совет, --

И ты усни! -- Во сне, пожалуй, Доход увидишь небывалый. Вкусите мирный сон и вы, Соседки, барыни лихие,

Которых ручки боевые Легко с узорчатой канвы И от вареньем полных банок -- По неизведанным путям --

Перебираются к щекам Своих запуганных служанок... Да будет всем вам мирный сон! Теперь я так расположен

Учтиво, даже, может, нежно, Что радостно б простить хотел И грех, по жизни неизбежный, И придурь -- общий всех удел.

Еще в избах кой-где мерцает Лучины дымный огонек, И дева вечный свой клубок В полудремоте напрядает.

Я живо помню, как порой Спокойная картина эта Своею милой простотой Меня пленяла в прежни лета;

Но ныне девы сонный лик, Храпящий на печи старик, И вечно плачущий ребенок В дырявой люльке, и теленок

Над грязным месивом -- ей-ей -- Как жалкий образ жизни скудной Тоской болезненной и трудной Тревожат мир души моей.

Милей мне в этой деревушке Воспоминанье об одной Соседке, добренькой старушке, С нехитрой, детскою душой.

Она, бывало, пред иконой Взывает в искренней мольбе, Чтоб бог ему был обороной И пекся о его судьбе;

Иль молча, сидя на диване, Гадает трепетно о нем, И все о нем, о милом Ване, О внуке ветреном своем.

«Ну, что ваш внук?» -- / «Писал недавно». -- «Чай, денег просит милый внук?» -- «Ну что ж, что просит? Вот забавно! Ему ведь нужно для наук.

А мне?.. стара я для наряда, И ничего самой не надо!» -- И вынет дочери портрет, В живых которой больше нет,

И смотрит с грустною отрадой, И смотрит долго, и потом Утрет слезу свою тайком. И вот еще, близ церкви белой,

На снежном холме, при луне, Я вижу -- крест осиротелый Стоит в печальной тишине Над безыменною могилой...

И мужа, дышащего силой, Опять на память мне пришло И величавое чело, И ум, наукою развитый,

И дух насмешки ядовитой Над всем, что подло и смешно. Он был когда-то мне одно, Одно отрадное явленье

В глуши печальных деревень,--- Где торжествующая лень На ум наводит усыпленье И ни один еще вопрос

Людей глубоко не потрёс. Но мимо, мимо! сердцу больно! Не вызывай теней из тьмы! Зачем давать слезе невольной

Остыть на холоде зимы?. И дале в путь! Встречают взоры Равнины, горки, косогоры, И вдоль пути ряд глупых вех,

И всюду неподвижный снег. Вот здесь пустырь. Была недавно Деревня. Жили в ней исправно; Но от нее теперь одни

Торчат обугленные пни. В субботу в ночь оно случилось: Проснулась баба хлебы печь И затопила -- как водилось --

Давно надтреснутую печь. На крыше вспыхнула coлома, И, подхватив, пошла вьюга Носить огонь от дома к дому

С остервенением врага; И кровли, пламенем объяты, Треща, обрушилися в хаты. Со сна вскочили мужики,

Стремглав пустились бабы в страхе На улицу в одной рубахе, За ними дети, старики... Пожар! пожар! скорей! спешите!

Багры давайте, топоры! Ломать!.. Да где ж их взять -- багры? Воды! вези воды! тушите!.. Крик, беготня, и вопль, и шум;

В беде исчез последний ум; Хватились бабы за пожитки -- Спасать холсты, корыта, нитки... А по дворам поднялся рев

В огне покинутых коров, В забытой люльке визг ребячий Бессильно замер в общем плаче. Спасенья нет! Толпа глядит,

Оцепенев, как всё горит; Багровый блеск в мерцаньи длинном Ложится по снегам пустынным. Так в пору раннего утра

Я не застал уж ни двора. Без слов, без дел, без помышлений Бродили люди, словно тени; С седою всклоченной косой

Старуха дряхлая сидела У пепла и ребенка грела, Мотая глупо головой. Там, где околица, бывало,

В сугроб закутавшись, дремала, -- Спаленный столб печальный вид Хранил, как старый инвалид. Но тут (у выезда иль въезда),

В порыве бурного наезда, Мне повстречался становой, Приятель закадычный мой. С пучком приятных увещаний,

По воле ревностных властей Он торопился для стяжаний Недовзнесенных податей; Но тут -- хоть в нем душа окрепла

На службе -- перед грудой пепла, Как будто громом поражен, Велел остановиться он. Вздохнул, привстал, всплеснул руками

И вновь их опустил... Потом Уныло щелкнул языком, И мы разъехались... Я еду долго. Скучен путь!

Но вот направо повернуть, И виден лес в тиши глубокой. Луна мерцает сквозь дерев, И тени длинные стволов

По снегу стелются. Далеко В лесную глубь уходит взор; Уныл и гол холодный бор, И пусто отголосок смутный

Блуждает в чаще бесприютной. За этим лесом на горе Высокий дом стоит, дряхлея. Я знал его в иной поре!

К нему вела дубов аллея; Литой решетчатый забор Каймил его широкий двор, Шумел прохладой сад столетний --

Приют роскошный неги летней. И было время, каждый день Из городов и деревень Съезжались гости; дверь подъезда

Не умолкала от приезда, И в дом богатый принимал Гостей радушный генерал. Храня времен минувших нравы,

Он жил вельможей и любил Пиров затейливых забавы; Свои доходы не щадил И сотни слуг рядил, как франтов,

Держал собак и музыкантов; Неистощим был мшистый клад Душистых вин в его подвалах, Достойно царственных палат

Сияла роскошь в пышных залах... И вот к нему со всех сторон Спешили гости на поклон: Спешил бедняк, судьбой прижатый,

Искавший милости богатой, Спешил и тот, кто от него Не ждал, конечно, ничего, Но так -- лелеял вместо чести

Наклонность к бескорыстной лести, -- И среди них торжествовал Наш, впрочем добрый, генерал. Он находился ль в убежденья,

Как Цезарь (что известно всем), Что лучше первым быть в селенья, Чем где б то ни было ничем; Иль о покойнице-супруге

Хотел поплакать на досуге -- -- Соседями не решено. Известно только, что давно Он прибыл жить в свое именье

И скорбь легко мог превозмочь: При нем, ему на утешенье, Росла единственная дочь. И он любил ее -- насколько

Любить способен человек, Чей беззаботно-праздный век Как непрерывный пир летел, -- и только! Он дочь обычно целовал

Поутру, с ложа сна вставая, Еще -- ко сну благословляя; Как куклу в детстве одевал, Потом ценою дорогою

Ей гувернантку нанимал, Чтобы обычной чередою Учила барышню всему, Что не полезно никому.

Еще таилася в нем вера, Что жениха он сыщет ей, По крайней мере, камергера, Из важных графов иль князей.

И так он ждал, когда ей минет Заветный срок -- семнадцать лет, -- Тогда деревню он покинет И дочь введет в столичный свет.

Так старый садовод ревниво В смиренный прячет уголок Нераспустившийся цветок, Чтоб после выставить на диво

Во всем пленительном цвету Волшебных красок красоту. И срок настал! Незримым ходом, Подкравшись тихо год за годом,

Пришла пора девичьих грез, Где дума новая мятется В головке юной, сердце бьется И просит счастия и слез,

И грудь младую вздох подъемлет, И взору снится тайный лик, И ухо жаждущее внемлет Любви незнаемый язык,

Иль попросту: пора настала, Где барышня, окончив класс, Блеснуть желает в вихре бала, Красою свежею гордясь.

Благовоспитанной девице Тогда одно и то же: жить, Или поклонников влачить Вослед надменной колеснице

Победоносной красоты; И эти гордые мечты Ведут к прямому окончанью, Чтоб по сердечному желанью

И без дальнейшего греха Найти скорее жениха. Отец в восторге умиленья Обдумал праздник и наряд,

И в день дочернего рожденья Назначил бал и маскарад. Ко всем соседям, близким, дальним, К властям уездных городов

И к лицам меньше подначальным От генерала послан зов. Сам губернатор приглашенье Почел за честь, и было мненье,

Что только архирей спроста Отрекся близостью поста. Я был тогда в поре блаженной Невинных отроческих лет,

А генерал был наш сосед: К нему нас, помню, неизменно Возили по воскресным дням; Привык я к людям и садам,

Но в этот раз меня смущала Мне чуждая тревога бала. Оркестр ударил, и тотчас Все в залу ринулись, теснясь.

И я с подножия колонны, Как будто в сказочный удел Внезапным чудом занесенный, Привстав на цыпочки, глядел.

Все юное воображенье Прельщало: и толпа людей, И музыка, и блеск свечей, И масок пестрое движенье.

Чего тут не было, мой бог! Паяцы, рыцари, цыганки, Маркиз напудренный, турчанки -- Все нарядилось, кто как мог.

Тут был судья одет матросом, И скромный стряпчий -- казаком, Тут был исправник с красным носом Одет индейским петухом;

И даже Дарья Тимофевна, Годов тяжелый груз забыв, Какою-то морской царевной Явилась, плечи обнажив.

Шумело все. Старушки хором За дочками следили взором, И старички, очки надев, Степенно наблюдали дев. --

Но вот среди толпы предстала Сама она, царица бала, И гул сорвавшихся похвал По зале дружно пробежал.

В кругу наперсниц суетливых, Девиц жеманных и болтливых, Она в безмолвьи тихом шла...... Самодовольно и несмело, --

С венцом из листьев вкруг чела, Как Норма -- вся в одежде белой... Все в ней в гармонию слилось: Движений мягкая небрежность,

Лица мечтательная нежность, И лоск волнистый русых кос, И взор, томящей ласки полный, . Уста, раскрытые едва,

Как бы таящие слова Для слуха сладкие, как волны, Когда, сокрытый от лучей, В тени журча, скользит ручей...

И вдруг с улыбкой добродушной Она, презрев толпою скучной, Ко мне, ребенку, подошла И тихо в польский увела.

Ее руки прикосновенье На трепетной моей руке Незримое напечатленье Оставило. Так вдалеке

Знакомой песни голос милый Тревожит долго слух унылый... И после много, много лет, Средь жарких снов, в чаду томленья,

Ловил мой отроческий бред Черты знакомого виденья. Но к делу! В сей юдоли слез Есть люди вне беды и гроз,

Которых жгучие печали Бог весть как в жизни миновали; Легко, без долгого труда, Цель добывалась их желаний

И застигала без страданий Их смерти срочной череда. Покинув сельскую свободу, По ожиданию точь-в-точь,

В столице не прожив и году, Наш генерал сосватал дочь За юношу породы барской, Которому господь послал

Богатства тьму и предстоял Блестящий путь на службе царской. Была ль довольна дочь иль нет, По нраву ль был ей высший свет

Иль сердцу жить в нем было тесно И жаль ей было то село, Где мирно детство протекло, -- Мне это вовсе неизвестно.

Но знаю то, что генерал, Довольный тем, что жил недаром, Допив за ужином бокал, Апоплексическим ударом

На лоно праотцов своих Перескочил в единый миг. За гробом важные шли лицы; Дочь плакала. Тоскуя, зять

Наследство должен был принять; Но, вечный баловень столицы, Деревни он не посетил; Сюда ж по воле барской был

Какой-то прислан плут наемный Сбирать и доставлять доход; А барин сам здесь не живет. Дом опустел. Сквозь ставень темный

Не улыбнется луч дневной, Не взглянет грустно месяц томный. И человеческой ногой Не нарушаем мрак сырой;

И только ветер в дни метели, Врываясь в трубы или щели, Тоскует жалобно, один, Безлюдных комнат властелин;

Да ночью сторож бесполезный Печально бродит до утра Вокруг пустынного двора И сторожит замок железный...

И, право, жаль мне иногда, Что, видно, в память дней бывалых, Мне не придется никогда Блуждать в давно знакомых залах

И снова видеть по стенам В прическах странных те же лицы Старинных бар и прежних дам, Давно сошедших в тьму гробницы,

И, право, жаль, что никогда Не доведется мне лениво Сидеть на берегу пруда Под старою плакучей ивой,

Глядеть, как тихо с высоты Она зеленые листы, Склоняя, медленно купает... Недвижен пруд; хоть бы слегка

Пронесся шелест ветерка, И вечер ясный догорает, Сливая мирно ночь и день В одну задумчивую тень;

И ловит чуткое вниманье Мгновенных звуков трепетанье Над полусонною водой: Шум крыльев птицы мимолетной

И под разбрызгнутой волной Плесканье рыбки беззаботной. Пошел! В ночи как днем светло, Мой путь лежит через село

Огромное; в нем даже школа Есть для детей мужского пола, Тут жил учитель. С ним я был Давно знаком. Мы в юны лета,

Под кровом университета, Учились вместе. Я шалил. А он, неловкий и смиренный, Душою в бездну погруженный

Метафизических начал, Прилежно Шеллинга читал. И в годы те, когда стыдливо Ус пробивается едва,

Он душу мира горделиво Хотел понять как дважды-два; Но только смутное сомненье Ему навеяло ученье.

Он стал де Местра изучать И верх премудрости искать Там, где -- пиров пустые дети, -- Не попадаясь в оны сети,

Мы видели, махнув рукой, Туманный бред души больной. Так в жизнь игрушкою случайной Товарищ юности моей

Вошел, своей заветной тайны Не разрешив и чужд путей Ко счастью. Вечно недовольный И миром и собой самим

И тяжкой бедностью томим, Пошел он как учитель школьный В наш край печальный, и готов Был с добросовестностью милой

Учить читать тупых птенцов И по складам и без складов. Но тщетно! Сила изменила: Он стал грустить, потом спился

И помещался. Я в то время, Влача беспечно жизни бремя, Под голубые небеса Иной страны благоуханной

Свободно путь держал желанный. Когда же из чужих сторон Вернулся я в родные степи Принять обычной жизни цепи,

Я поспешил к нему, и он Был страшно рад мне, жал мне руку И, тайную скрывая муку, Мне говорил, что он спасен,

Что душу мира видит он, Но окруженную толпами Каких-то гаденьких детей, Должно быть, маленьких чертей,

Горбатых, подленьких, с хвостами, Его дразнящих языками. Но этот жизни жалкий сон Был скоро смертью пресечен.

Я друга схоронил. Но сухо На сердце было; на глаза Не пробивалася слеза, И в голове бродило глухо,

Что даже лучше для него, Чтоб вовсе не было его. Я с похорон спешил. Желалось Домой, скорей бы лечь в постель,

Заснуть и позабыть... Смеркалось, Была сердитая метель. След занесло. Ямщик крестился, Глядя с боязнию кругом;

Ступали лошади с трудом, А снег валил и ветер злился... Дрожь пробирала, и тоской Томилась мысль, и сердце ныло...

И вдруг мне память воскресила Иное время, путь иной: Я уезжал -- то было летом, -- Сияла пышная луна,

Была прозрачным полусветом И свежей влагой ночь полна. Мне расставаться было трудно, Но как-то молодо и чудно

На сердце было! А кругом Шептался в роще лист с листом, И тихо веял воздух сонный Какой-то негой благовонной,

И звонко пел во мгле ветвей Печаль и счастье соловей. Но стой! Вот станция! Встречает Смотритель с заспанным лицом,

Мундир потертый надевает, Стоит у двери, и потом Выходит вон, ворча сквозь зубы. А я, освободясь от шубы,

Томим зевотой и ленив, Сажусь, сигару закурив. Пока со сна ямщик впрягает, Пока, колеблясь и треща,

Уныло сальная свеча Передо мною нагорает -- Часы стенные в тишине Одно и го же сипло, глухо

Лепечут в мерной болтовне, Как сумасшедшая старуха. И как-то жутко! Дух в груди Теснится; думы смутно бродят.

То будто горе впереди, То будто призраки проходят Людей минувших, и опять Судьба готова повторять

Все жизни тяжкие мгновенья, Ошибки, скорби и волненья... Но полно! Звякнула дуга; Нет времени для грусти праздной

Под звук часов однообразный: Теперь минута дорога -- Ведь я в уездный город еду По тяжбе дать отпор соседу...

В уездном городе собор... Но я спешу во весь опор В иное каменное зданье, Где на алтарь иным богам

Несут иное воздаянье: То правосудья грязный храм. По грязным лестницам в большие Взойду я комнаты -- и там

Увижу лицы испитые Вокруг запачканных столов; Там руки грязные писцов Скользят в бессмысленной отваге

Пером скрипучим по бумаге, И заменяют все права Одни продажные слова. И вот судьбы моей отчизны!

И сколько жизней и умов Тут гибнут, -- высказать нет слов, Хотите -- совершайте тризны. Но кони мчатся на восток.

Луна потухла. Понемногу Рассвета трепетный поток Ясней ложится на дорогу, И, светом пурпурным горя,

Встает студеная заря, И солнце в выси бледно-синей Блестит над белою пустыней...