На утесе на твердом сижу я и слушаю: Море темное плещет, колышется; И хорош его шум и безрадостен, Не наводит на помыслы светлые.
Погляжу я на берег на западный -- И тоска берет, отвращение; Погляжу я на дальний на восток -- Сердце бьется со страхом и трепетом.
Голова так и клонится на руки, И я слушаю, слушаю волны -- да думаю, А что думаю -- говорится вслух. Не то оно песня, не то сказание.
Погляжу я на берег на западный, -- Вот что было там, что случилося. Мерзлым утром рано-ранехонько Выступали полки, шли по улице;
Громко конница шла, стуча копытами, Мерно пехота шла, раз в раз, не сбиваяся; Гул тяжелый несся от поступи. Барабаны трещали без умолку,
Впереди несли знамя военное, А на знамени орел сидит, А орел -- птица кровожадная! И пришли полки, стали на площадь,
Середь улицы плаха воздвигнута. За полками народу тьма-тьмущая; Все на плаху глядят и безмолвствуют, Тишина была страшная, гробовая.
Вот на площадь ввели двух колодников, Что задумали подорвать кесаря; Не хотели они орла кровожадного Али ястреба, падалью сытого.
Вот ввели их, двух колодников, А ввели их со солдатами, А солдаты со саблями с обнаженными, -- Для двух скованных сила грозная!
И пришли они, два колодника, По морозцу пришли босоногие; Два попа им лгали милость божию. И пришли они, два колодника,
А затылки у них острижены, Топору чтоб помехи не было. И надели на них, на колодников, Покрывало черное на каждого:
За отцеубийство казнить их велено. Да отец-то где ж, вы скажите мне? Разве тот отец, кто казнить велит, Кто казнить велит, а не миловать?
Ах, лжецы вы, лжецы окаянные! Погляжу на вас да послушаю, -- Так с отчаянья индо смех берет. И пошли на плаху колодники,
Шли спокойно они и безропотно, Перед смертью только воскликнули: «Эх! Да здравствует наша родина И другая страна, столь любимая,
Где теперь мы слагаем головы, А в любви к ней не раскаялись!" И попадали обе головы. И палач склад обе головы в мешок,
А безглавые тела повалил на телегу, Повезли спозаранку к ночлегу. И безмолвный народ по домам пошел, Кто понурясь пошел с горькой горестью,
А иной был рад, что бог милость дал Увидать на веку дело редкое. Постояли полки, -- делать нечего, И пошли опять стройной выстройкой,
Только гул стонал от их поступи. Впереди несли знамя военное, А на знамени орел сидит, А орел -- птица кровожадная!
Кровожадная она и не новая: В стары годы ее на знамени Гордо-лютые носили римляне. И у них был Брут, убил кесаря,
И была ему слава великая. Да не впрок пошло убиение, -- Сам народ был раб, по душе был раб, И пошли все кесари да кесари;
Много крови лилось человеческой... Сказка старая, невеселая! Погляжу я на дальний на восток: Там мое племя живет, племя доброе.
Кесарь хочет ему сам свободу дать, Хочет сам, да побаивается. Если кесарь сам нам свободу даст, Он не кесарь -- новый дух святой!
Ну! да как же кесарю нам свободу дать? У него все ж орел на знамени: Дух святой являлся в виде голубя, -- А орел -- птица кровожадная!
Верить хочется и не верится, С думы сердце в груди надрывается. И все жаль мне их -- этих двух людей, Что сложили свои головы
Так спокойно и так доблестно, Перед смертью только воскликнули: «Эх! да здравствует ваша родина И другая страна, столь любимая,
Где теперь мы слагаем головы, А в любви к ней не раскаялись!" Моя песня -- не просто сказание. Моя песня -- надгробное рыдание
По людям, убиенным за родину, За любовь к воле человеческой, По мученикам, по праведным, Святой вольности угодникам.
Моя песня -- не просто сказание, Моя песня -- надгробное рыдание: Из груди она с болью вырвалась, От глубокой тоски сказалася...
Ты лети ж, моя песня скорбная, Через море, море шумное, Долетай до людских ушей, Пусть их слушают хотя-нехотя.
Кто в душе грешен -- тот пусть бесится, До него мне и дела нет; А прямая душа -- пусть прочувствует, Горькой думою призадумается.
А не тронешь из них ни единого, -- Лучше ж, песня ты моя скорбная, Потони ты в плеске волн морских, Без следа развейся по ветру.
Cookies on Poetry Cove