Парень-извозчик в дороге продрог, Крепко продрог, тяжело занемог. В грязной избе он на печке лежит, Горло распухло, чуть-чуть говорит.
Ноет душа от тяжелой тоски: Пашни родные куда далеки! Как на чужой стороне умереть! Хоть бы на мать, на отца поглядеть!..
В горе товарищи держат совет: «Ну-ка умрет, -- попадем мы в ответ! Из дому паспортов не взяли мы -- Ну-ка умрет, -- не уйдем от тюрьмы!»
Дворник встревожен, священника ждет; Медленным шагом священник идет. Встали извозчики, встал и больной; Свечка горит пред иконой святой,
Белая скатерть на стол постлана, В душной избе тишина, тишина... Кончил молитву священник седой, Вышли извозчики за́ дверь толпой.
Парень шатается, дышит с трудом, Старец стоит недвижим со крестом «Страшен суд божий! покайся, мой сын! Бог тебя слышит да я лишь один...»
«Батюшка!.. грешен!..» -- больной простонал; Пал на колени и громко рыдал. Грешника старец во всем разрешил, Крови и плоти святой приобщил,
Сел, написал: вот такой приобщен. Дворнику легче: исполнен закон. Полночь. Все в доме уснули давно. В душной избе, как в могиле, темно.
Скупо в углу рукомойник течет, Капля за каплею звук издает. Мерно кузнечик кует в тишине, Кто-то невнятно бормочет во сне.
Вечер печально поет под окном, Воет-голосит, господь весть по ком. Тошно впотьмах одному мужику: Сны-вещуны навевают тоску.
С жесткой постели в раздумьи он встал, Ощупью печь и лучину сыскал, Красное пламя из угля добыл, Ярко больному лицо осветил.
Тих он лежит, на лице доброта, Впалые щеки белее холста. Свесились кудри, открыты глаза, В мертвых глазах не обсохла слеза.
Вздрогнул извозчик: «Ну вот, дождались!» Дворника будит: «Проснись-подымись!» -- «Что там?» -- «Товарищ наш мертвый лежит...» Дворник вскочил, как безумный глядит...
«Ох, попадете, ребята, в беду! Вы попадете, и я попаду! Как это паспортов, как не иметь! Знаешь начальство... не станет жалеть!..»
Вдруг у него на душе отлегло. «Тсс... далеко ли, брат, ваше село?» -- «Верст этак двести... не близко, родной!» -- «Нечего мешкать! ступайте домой!
Мертвого можно одеть-снарядить, В сани ввалить да веретьем покрыть; Подле села его выньте на свет: Умер дорогою -- вот и ответ!»
Думает-шепчет проснувшийся люд. Ехать не радость, не радость и суд. Помочи, видно, тут нечего ждать... Быть тому так, что покойника взять.
Вот уж покойник в родимом селе. Убран, лежит на дубовом столе. Мать к мертвецу припадает на грудь: «Сокол мой ясный, скажи что-нибудь!
Как без тебя мне свой век коротать, Горькое горе встречать-провожать!..» «Полно, старуха! -- ей муж говорит, -- Полно, касатка!» -- и плачет навзрыд.
Чу! Колокольчик звенит и поет, Ближе и ближе -- и смолк у ворот. Грозный чиновник в избушку спешит, Дверь отворил, на пороге кричит:
«Эй, старшина! понятых собери! Слышишь, каналья? да живо, смотри!..» Все он проведал, про все разузнал, Доктора взял и на суд прискакал.
Труп обнажили. И вот, второпях, В фартуке белом, в зеленых очках, По локоть доктор рукав завернул, Острою сталью над трупом сверкнул.
Вскрикнула мать: «Не дадим, не дадим! Сын это мой! Не ругайся над ним! Сжалься, родной! Отступись -- отойди! Мать свою вспомни... во грех не входи!..»
-- «Вывести бабу!» -- чиновник сказал Доктор на трупе пятно отыскал. Бедным извозчикам сделан допрос, Обнял их ужас -- и кто что понес...
Жаль вас, родимые! Жаль, соколы! «Эй, старшина! Подавай кандалы!»
Cookies on Poetry Cove