Недавний гражданин дряхлеющей Москвы, О друг наш Лонгинов, покинувший -- увы!-- Бассейной улицы приют уединенный, И Невский, и Пассаж, и Клуба кров священный,
Где Анненков, чужим наполненный вином, Пред братцем весело виляет животом; Где, не предчувствуя насмешливых куплетов, Недолго процветал строптивый Арапетов;
Где, дерзок и красив, и низок, как лакей, Глядится в зеркала Михайла Кочубей; Где пред Авдулиным, играющим зубами, Вращает Мухортов лазурными зрачками;
Где, о политике с азартом говоря, Ты Виртембергского пугал секретаря И не давал ему в часы отдохновенья Предаться сладкому труду пищеваренья!
Ужель, о Лонгинов, ты кинул нас навек, Любезнейший поэт и редкий человек? Не ожидали мы такого небреженья... Немало мы к тебе питали уваженья!
Иль ты подумать мог, что мы забыть могли Того, кем Егунов был стерт с лица земли, Кто немцев ел живьем, как истый сын России, Хотинского предал его родной стихии,
Того, кто предсказал Мильгофера судьбу, Кто сукиных сынов тревожил и в гробу, Того, кто, наконец, -- о подвиг незабвенный! -- Поймал на жирный хвост весь причет наш священный?..
Созданье дивное! Ни времени рука, Ни зависть хищная лаврового венка С певца Пихатия до той поры не сдернет, Пока последний поп в последний раз не ...!
И что же! Нет тебя меж нами, милый друг! И даже -- верить ли? -- ты ныне свой досуг Меж недостойными безумно убиваешь! В купальне без штанов с утра ты заседаешь;
Кругом тебя сидят нагие шулера, Пред вами водки штоф, селедка и икра. Вы пьете, плещетесь -- и пьете вновь до рвоты. Какие слышатся меж вами анекдоты!
Какой у вас идет постыдный разговор! И если временем пускаешься ты в спор, То подкрепляешь речь не доводом ученым, Какое зрелище! Но будущность твоя
Еще ужаснее! Так, вижу, вижу я: В газетной комнате, за «Северной пчелою», С разбухшим животом, с отвислою губою, В кругу обжорливых и вялых стариков,
Тупых политиков и битых игроков, Сидишь ты -- то икнешь, то поглядишь сонливо. «Эй, Вася! трубочку!» -- проговоришь лениво... И тычет в рот тебе он мокрым янтарем,
Не обтерев его пристойно обшлагом. Куря и нюхая, потея и вздыхая, Вечерней трапезы уныло поджидая, То в карты глянешь ты задорным игрокам,
То Петербург ругнешь -- за что, не зная сам; А там, за ужином, засядешь в колымагу -- И повлекут домой две клячи холостягу -- Домой, где всюду пыль, нечистота и мрак
И ходит между книг хозяином прусак. И счастие еще, когда не встретит грубо Пришельца позднего из Английского клуба Лихая бабища -- ни девка, ни жена!
Что ж тут хорошего? Ужели не страшна, О друг наш Лонгинов, такая перспектива? Опомнись, возвратись! Разумно и счастливо С тобою заживем, как прежде жили, мы.
Здесь бойко действуют кипучие умы: Прославлен Мухортов отыскиваньем торфа; Из Вены выгнали барона Мейендорфа; Милютина проект ту пользу произвел,
Что в дождь еще никто пролеток не нашел; Языкова процесс отменно разыгрался: Он без копейки был -- без денежки остался; Европе доказал известный Соллогуб,
Что стал он больше подл, хоть и не меньше глуп; А Майков Аполлон, поэт с гнилой улыбкой, Вконец оподлился -- конечно, не ошибкой... И Арапетов сам -- сей штатский генерал,
Пред кем ты так смешно и странно трепетал, -- Стихами едкими недавно пораженный, Стоит, как тучный вол, обухом потрясенный, И с прежней дерзостью над крутизной чела
Уж не вздымается тюльпан его хохла!
Cookies on Poetry Cove