Балет | «Свирепеет мороз ненавистный...»

Свирепеет мороз ненавистный. Нет, на улице трудно дышать. Муза! нынче спектакль бенефисный, Нам в театре пора побывать.

Мы вошли среди криков и плеска. Сядем здесь. Я боюсь первых мест, Что за радость ослепнуть от блеска Генеральских, сенаторских звезд.

Лучезарней румяного Феба Эти звезды: заметно тотчас, Что они не нахватаны с неба -- Звезды неба не ярки у нас.

Если б смелым, бестрепетным взглядом Мы решились окинуть тот ряд, Что зовут «бриллиантовым рядом», Может быть, изощренный наш взгляд

И открыл бы предмет для сатиры (В самом солнце есть пятнышки). Но -- Немы струны карающей лиры, Вихорь жизни порвал их давно!

Знайте, люди хорошего тона, Что я сам обожаю балет. «Пораженным стрелой Купидона» Не насмешка -- сердечный привет!

Понапрасну не бейте тревогу! Не коснусь ни военных чинов, Ни на службе крылатому богу Севших на ноги статских тузов.

Накрахмаленный денди и щеголь (То есть купчик -- кутила и мот) И мышиный жеребчик (так Гоголь Молодящихся старцев зовет),

Записной поставщик фельетонов, Офицеры гвардейских полков И безличная сволочь салонов -- Всех молчаньем прейти я готов!

До балета особенно страстны Армянин, персиянин и грек, Посмотрите, как лица их красны (Не в балете ли весь человек?).

Но и их я оставлю в покое, Никого не желая сердить. Замышляю я нечто другое -- Я загадку хочу предложить.

В маскарадной и в оперной зале, За игрой у зеленых столов, В клубе, в думе, в манеже, на бале, Словом: в обществе всяких родов,

В наслажденьи, в труде и в покое, В блудном сыне, в почтенном отце, -- Есть одно -- угадайте, какое? -- Выраженье на русском лице?..

Впрочем, может быть, вам недосужно. Муза! дай -- если можешь -- ответ! Спору нет: мы различны наружно, Тот чиновник, а этот корнет,

Тот помешан на тонком приличьи, Тот играет, тот любит поесть, Но вглядись: при наружном различьи В нас единство глубокое есть:

Нас безденежье всех уравняло -- И великих и малых людей -- И на каждом челе начертало Надпись: «Где бы занять поскорей?»

Что, не так ли?.. / История та же, Та же дума на каждом лице, Я на днях прочитал ее даже На почтенном одном мертвеце.

Если старец игрив чрезвычайно, Если юноша вешает нос -- Оба, верьте мне, думают тайно: Где бы денег занять? вот вопрос!

Вот вопрос! Напряженно, тревожно Каждый жаждет его разрешить, Но занять, говорят, невозможно, Невозможнее долг получить.

Говорят, никаких договоров Должники исполнять не хотят; Генерал-губернатор Суворов Держит сторону их, говорят...

Осуждают юристы героя, Но ты прав, охранитель покоя И порядка столицы родной! Может быть, в долговом отделенье

Насиделось бы всё населенье, Если б был губернатор другой! Разорило чиновников чванство, Прожилась за границею знать;

Отчего оголело дворянство, Неприятно и речь затевать! На цветы, на подарки актрисам, Правда, деньги еще достаем,

Но зато пред иным бенефисом Рубль на рубль за неделю даем. Как же быть? Не дешевая школа Поощрение граций и муз...

Вянет юность обоего пола, Терпит даже семейный союз: Тщетно юноши рыщут по балам, Тщетно барышни рядятся в пух --

Вовсе нет стариков с капиталом, Вовсе нет с капиталом старух! Сокрушаются Никольс и Плинке, Без почину товар их лежит,

Сбыта нет самой модной новинке (Догадайтесь -- откройте кредит!), Не развозят картонок нарядных Изомбар, Андрие и Мошра,

А звонят у подъездов парадных С неоплаченным счетом с утра. Что модистки! Злосчастные прачки Ходят месяц за каждым рублем!

Опустели рысистые скачки, Жизни нет за зеленым столом. Кто, бывало, дурея с азарту, Кряду игрывал по сту ночей,

Пообедав, поставит на карту Злополучных пятнадцать рублей И уходит походкой печальной В думу, в земство и даже в семью

Отводить болтовней либеральной Удрученную душу свою. С богом, друг мой! В любом комитете Побеседовать можешь теперь

О кредите, о звонкой монете, Об «итогах» дворянских потерь, И о «брате» в нагольном тулупе, И о том, за какие грехи

Нас журналы ругают и в клубе Не дают нам стерляжьей ухи! Там докажут тебе очевидно, Что карьера твоя решена!

Да! трудненько и даже обидно Жить, -- такие пришли времена! Купишь что-нибудь -- дерзкий приказчик Ассигнацию щупать начнет

И потом, опустив ее в ящик, Долгим взором тебя обведет, -- Так и треснул бы!.. / Впрочем, довольно! Продолжать бы, конечно, я мог,

Факты есть, но касаться их больно! И притом, сохрани меня бог, Чтоб я стих мой подделкою серий И кредитных бумаг замарал, --

«Будто нет благородней материй?» -- Мне отечески «некто» сказал. С этим мненьем вполне я согласен, Мир идей и сюжетов велик:

Например, как волшебно прекрасен Бельэтаж -- настоящий цветник! Есть в России еще миллионы, Стоит только на ложи взглянуть,

Где уселись банкирские жены, -- Сотня тысяч рублей, что ни грудь! В жемчуге лебединые шеи, Бриллиант по ореху в ушах!

В этих ложах -- мужчины евреи, Или греки, да немцы в крестах. Нет купечества русского (стужа Напугала их, что ли?). Одна

Откупщица, втянувшая мужа В модный свет, в бельэтаже видна. Весела ты, но в этом веселье Можно тот же вопрос прочитать.

И на шее твоей ожерелье -- Погодила б ты им щеголять! Пусть оно красоты идеальной, Пусть ты в нем восхитительна, но --

Не затих еще шепот скандальный, Будто было в закладе оно: Говорят, чтобы в нем показаться На каком-то парадном балу,

Перед гнусным менялой валяться Ты решилась на грязном полу, И когда возвращалась ты с бала, Ростовщик тебя встретил -- и снял

Эти перлы... Не так ли достала Ты опять их?.. Кредит твой упал, С горя запил супруг сокрушенный, Бог бы с ним! Расставаться тошней

С этой чопорной жизнью салонной И с разгулом интимных ночей; С этим золотом, бархатом, шелком, С этим счастьем послов принимать.

Ты готова бы с бешеным волком Покумиться, чтоб снова блистать, Но свершились пути провиденья, Всё погибло -- и деньги, и честь!

Нисходи же ты в область забвенья И супругу дай дух перевесть! Слаще пить ему водку с дворецким, «Не белы-то снеги» распевать,

Чем возиться с посольством турецким И в ответ ему глупо мычать... Тешить жен -- богачам не забота, Им простительна всякая блажь.

Но прискорбно душе патриота, Что чиновницы рвутся туда ж. Марья Савишна! вы бы надели Платье проще! -- Ведь как ни рядись,

Не оденетесь лучше камелий И богаче французских актрис! Рассчитайтесь, сударыня, с прачкой Да в хозяйство прикиньте хоть грош,

А то с дочерью, с мужем, с собачкой За полтину обед не хорош! Марья Савишна глаз не спускала Между тем с старика со звездой.

Вообще в бельэтаже сияло Много дам и девиц красотой. Очи чудные так и сверкали, Но кому же сверкали они?

Доблесть, молодость, сила -- пленяли Сердце женское в древние дни. Наши девы практичней, умнее, Идеал их -- телец золотой,

Воплощенный в седом иудее, Потрясающем грязной рукой Груды золота... / Время антракта Наконец-то прошло как-нибудь.

(Мы зевали два первые акта, Как бы в третьем совсем не заснуть.) Все бинокли приходят в движенье -- Появляется кордебалет.

Здесь позволю себе отступленье: Соответственной живости нет В том размере, которым пишу я, Чтобы прелесть балета воспеть.

Вот куплеты: попробуй, танцуя, Театрал, их под музыку петь! Я был престранных правил, Поругивал балет.

Но раз бинокль подставил Мне генерал-сосед. Я взял его с поклоном И с час не возвращал,

«Однако, вы -- астроном!» -- Сказал мне генерал. Признаться, я немножко Смутился (о профан!):

«Нет... я... но эта ножка... Но эти плечи... стан... « -- Шептал я генералу, А он, смеясь, в ответ:

«В стремленьи к идеалу Дурного, впрочем, нет. Не всё ж читать вам Бокля! Не стоит этот Бокль

Хорошего бинокля... Купите-ка бинокль!..» Купил! -- и пред балетом Я преклонился ниц.

Готов я быть поэтом Прелестных танцовщиц! Как не любить балета? Здесь мирный гражданин

Позабывает лета, Позабывает чин, И только ловят взоры В услужливый лорнет,

Что «ножкой Терпсихоры» Именовал поэт. Не так следит астроном За новою звездой,

Как мы... но для чего нам Смеяться над собой? В балете мы наивны, Мы глупы в этот час:

Почти что конвульсивны Движения у нас: Вот выпорхнула дева, Бинокли поднялись;

Взвилася ножка влево -- Мы влево подались; Взвилася ножка вправо -- Мы вправо... «Берегись!

Не вывихни сустава, Приятель!» -- «Фора! bis!» Bis!.. Но девы, подобные ветру, Улетели гирляндой цветной!

(Возвращаемся к прежнему метру!) Пантомимною сценой большой Утомились мы, вальс африканский Тоже вышел топорен и вял,

Но явилась в рубахе крестьянской Петипа -- и театр застонал! Вообще мы наклонны к искусству, Мы его поощряем, но там,

Где есть пища народному чувству, Торжество настоящее нам; Неужели молчать славянину, Неужели жалеть кулака,

Как Бернарди затянет «Лучину», Как пойдет Петипа трепака?.. Нет! где дело идет о народе, Там я первый увлечься готов.

Жаль одно: в нашей скудной природе На венки не хватает цветов! Всё -- до ластовиц белых в рубахе -- Было верно: на шляпе цветы,

Удаль русская в каждом размахе... Не артистка -- волшебница ты! Ничего не видали вовеки Мы сходней: настоящий мужик!

Даже немцы, евреи и греки, Русофильствуя, подняли крик. Всё слилось в оглушительном «браво», Дань народному чувству платя.

Только ты, моя Муза! лукаво Улыбаешься... Полно, дитя! Неуместна здесь строгая дума, Неприлична гримаса твоя...

Но молчишь ты, скучна и угрюма... Что ж ты думаешь, Муза моя?.. На конек ты попала обычный -- На уме у тебя мужики,

За которых на сцене столичной Петипа пожинает венки, И ты думаешь: «Гурия рая! Ты мила, ты воздушно легка,

Так танцуй же ты «Деву Дуная», Но в покое оставь мужика! В мерзлых лапотках, в шубе нагольной, Весь заи́ндевев, сам за себя

В эту пору он пляшет довольно, Зиму дома сидеть не любя. Подстрекаемый лютым морозом, Совершая дневной переход,

Пляшет он за скрипучим обозом, Пляшет он -- даже песни поет!..» А то есть и такие обозы (Вот бы Роллер нам их показал!)--

В январе, когда крепки морозы И народ уже рекрутов сдал, На Руси, на проселках пустынных Много тянется поездов длинных...

Прямиком через реки, поля Едут путники узкой тропою: В белом саване смерти земля, Небо хмурое, полное мглою.

От утра до вечерней поры Всё одни пред глазами картины. Видишь, как, обнажая бугры, Ветер снегом заносит лощины;

Видишь, как эта снежная пыль, Непрерывной волной набегая, Под собой погребает ковыль, Всегубящей зиме помогая;

Видишь, как под кустом иногда Припорхнет эта малая пташка, Что от нас не летит никуда -- Любит скудный наш север, бедняжка!

Или, щелкая, стая дроздов Пролетит и посядет на ели; Слышишь дикие стоны волков И визгливое пенье метели...

Снежно -- холодно -- мгла и туман... И по этой унылой равнине Шаг за шагом идет караван С седоками в промерзлой овчине.

Как немые, молчат мужики, Даже песня никем не поется, Бабы спрятали лица в платки, Только вздох иногда пронесется

Или крик:»Ну! Чего отстаешь? -- Седоком одним меньше везешь!..» Но напрасно мужик огрызается. Кляча еле идет -- упирается;

Скрипом, визгом окрестность полна. Словно до́ сердца поезд печальный Через белый покров погребальный Режет землю -- и стонет она,

Стонет белое снежное море... Тяжело ты -- крестьянское горе! Ой ты кладь, незаметная кладь! Где придется тебя выгружать?..

Как от выстрела дым расползается На заре по росистым трава́м, Это горе идет -- подвигается К тихим селам, к глухим деревням.

Вон -- направо -- избенки унылые, Отделилась подвода одна, Кто-то молвил: «Господь с вами, милые!» -- И пропала в сугробах она...

Чу! клячонку хлестнул старичина... Эх! чего ты торопишь ее! Как-то ты, воротившись без сына, Постучишься в окошко свое?..

В сердце самого русского края Доставляется кладь роковая! Где до солнца идет за порог С топором на работу кручина,

Где на белую скатерть дорог Поздним вечером светит лучина, Там найдется кому эту кладь По суровым сердцам разобрать,

Там она приютится, попрячется -- До другого набора проплачется!