До сумерек | «Ветер что-то удушлив не в меру...»

Ветер что-то удушлив не в меру, В нем зловещая нота звучит, Всё холеру -- холеру -- холеру -- Тиф и всякую немочь сулит!

Все больны, торжествует аптека И вари́т свои зелья гуртом; В целом городе нет человека, В ком бы желчь не кипела ключом;

Муж, супругою страстно любимый, В этот день не понравится ей, И преступник, сегодня судимый, Вдвое больше получит плетей.

Всюду встретишь жестокую сцену, -- Полицейский, не в меру сердит, Тесаком, как в гранитную стену, В спину бедного Ваньки стучит.

Чу! визгливые стоны собаки! Вот сильней, -- видно, треснули вновь... Стали греться -- догрелись до драки Два калашника... хохот -- и кровь!

Под жестокой рукой человека Чуть жива, безобразно тоща, Надрывается лошадь-калека, Непосильную ношу влача.

Вот она зашаталась и стала. «Ну!» -- погонщик полено схватил (Показалось кнута ему мало) -- И уж бил ее, бил ее, бил!

Ноги как-то расставив широко, Вся дымясь, оседая назад, Лошадь только вздыхала глубоко И глядела... (так люди глядят,

Покоряясь неправым нападкам). Он опять: по спине, по бокам, И вперед забежав, по лопаткам И по плачущим, кротким глазам!

Всё напрасно. Клячонка стояла, Полосатая вся от кнута, Лишь на каждый удар отвечала Равномерным движеньем хвоста.

Это праздных прохожих смешило, Каждый вставил словечко свое, Я сердился -- и думал уныло: «Не вступиться ли мне за нее?

В наше время сочувствовать мода, Мы помочь бы тебе и не прочь, Безответная жертва народа, -- Да себе не умеем помочь!»

А погонщик недаром трудился -- Наконец-таки толку добился! Но последняя сцена была Возмутительней первой для взора:

Лошадь вдруг напряглась -- и пошла Как-то боком, нервически скоро, А погонщик при каждом прыжке, В благодарность за эти усилья,

Поддавал ей ударами крылья И сам рядом бежал налегке. Я горячим рожден патриотом, Я весьма терпеливо стою,

Если войско, несметное счетом, Переходит дорогу мою. Ускользнут ли часы из кармана, До костей ли прохватит мороз

Под воинственный гром барабана, Не жалею: я истинный росс! Жаль, что нынче погода дурная, Солнца нет, кивера не блестят

И не лоснится масть вороная Лошадей... Только сабли звенят; На солдатах едва ли что сухо, С лиц бегут дождевые струи,

Артиллерия тяжко и глухо Продвигает орудья свои. Всё молчит. В этой раме туманной Лица воинов жалки на вид,

И подмоченный звук барабанный Словно издали жидко гремит... Прибывает толпа ожидающих, Сколько дрожек, колясок, карет!

Пеших, едущих, праздно-зевающих Счету нет! Тут квартальный с захваченным пьяницей, Как Федотов его срисовал;

Тут старуха с аптечною сткляницей, Тут жандармский седой генерал; Тут и дама такая сердитая -- Открывай ей немедленно путь!

Тут и лошадь, недавно побитая: Бог привел и ее отдохнуть! Смотрит прямо в окошко каретное, На стекле надышала пятно.

Вот лицо, молодое, приветное, Вот и ручка, -- раскрылось окно, И погладила клячу несчастную Ручка белая... Дождь зачастил,

Словно спрятаться ручку прекрасную Поскорей торопил. Тут бедняк итальянец с фигурами, Тут чухна, продающий грибы,

Тут рассыльный Минай с корректурами. «Что, старинушка, много ходьбы?» -- «Много было до сорок девятого; Отдохнули потом... да опять

С пятьдесят этак прорвало с пятого, Успевай только ноги таскать!» -- «А какие ты носишь издания?» -- «Пропасть их -- перечесть мудрено.

Я «Записки» носил с основания, С «Современником» нянчусь давно: То носил к Александру Сергеичу, А теперь уж тринадцатый год

Всё ношу к Николай Алексеичу, -- На Литейной живет. Слог хорош, а жиденько издание, Так, оберточкой больше берут.

Вот «Записки» -- одно уж название! Но и эти, случается, врут. Всё зарезать друг дружку стараются. Впрочем, нас же надуть норовят:

В месяц тридцать листов обещаются, А рассыльный таскай шестьдесят! Знай ходи -- то в Коломну, то к Невскому, Даже Фрейганг устанет марать:

«Объяви, говорит, ты Краевскому, Что я больше не стану читать!..» Вот и нынче несу что-то спешное -- Да пускай подождут, не впервой.

Эх, умаялось тело-то грешное!..» -- «Да, пора бы тебе на покой». -- «То-то нет! Говорили мне многие, Даже доктор (в тридцатом году

Я носил к нему «Курс патологии»): «Жить тебе, пока ты на ходу!» И ведь точно: сильней нездоровится, Коли в праздник ходьба остановится:

Ноет спинушка, жилы ведет! Я хожу уж полвека без малого, Человека такого усталого Не держи -- пусть идет!

Умереть бы привел бог со славою, Отдохнуть отдохнем, потрудясь...» Принял позу старик величавую, На Исакия смотрит, крестясь.

Мне понравилась речь эта странная. «Трудно дело твое!» -- я сказал. «Дела нет, а ходьба беспрестанная, Зато город я славно узнал!

Знаю, сколько в нем храмов считается, В каждой улице сколько домов, Сколько вывесок, сколько шагов (Так, идешь да считаешь, случается).

Грешен, знаю число кабаков. Что ни есть в этом городе жителей, Всех по времени вызнал с лица». -- «Ну, а много видал сочинителей?»

-- «День считай -- не дойдешь до конца, Чай, и счет потерял в литераторах! Коих помню -- пожалуй, скажу. При царице, при трех императорах

К ним ходил... при четвертом хожу: Знал Булгарина, Греча, Сенковского, У Воейкова долго служил, В Шепелевском сыпал у Жуковского

И у Пушкина в Царском гостил. Походил я к Василью Андреичу, Да гроша от него не видал, Не чета Александру Сергеичу --

Тот частенько на водку давал. Да зато попрекал всё цензурою: Если красные встретит кресты, Так и пустит в тебя корректурою:

Убирайся, мол, ты! Глядя, как человек убивается, Раз я молвил: сойдет-де и так! «Это кровь, говорит, проливается,

Кровь моя, -- ты дурак!..» Полно ждать! за последней колонною Отсталые прошли, И покрытого красной попоною

В заключенье коня привели. Торжествуя конец ожидания, Кучера завопили: «Пади!» Всё спешит.»Ну, старик, до свидания,

Коли нужно идти, так иди!!!» Я, продрогнув, домой побежал. Небо, видно, сегодня не сжалится: Только дождь перестал,

Снег лепешками крупными валится! Город начал пустеть -- и пора! Только бедный и пьяный шатаются, Да близ медной стату́и Петра,

У присутственных мест дожидаются Сотни сотен крестьянских дровней И так щедро с небес посыпаются, Что за снегом не видно людей.

Чу! рыдание баб истеричное! Сдали парня?.. Жалей не жалей, Перемелется -- дело привычное! Злость-тоску мужики на лошадках сорвут,

Коли денежки есть -- раскошелятся И кручинушку штофом запьют, А слезами-то бабы поделятся! По ведерочку слез на сестренок уйдет,

С полведра молодухе достанется, А старуха-то мать и без меры возьмет -- И без меры возьмет -- что останется!