Месяц бледный сквозь щели глядит Не притворенных плотно ставней... Петр Иваныч свирепо храпит Подле верной супруги своей.
На его оглушительный храп Женин нос деликатно свистит. Снится ей черномазый арап, И она от испуга кричит.
Но, не слыша, блаженствует муж, И улыбкой сияет чело: Он помещиком тысячи душ В необъятное въехал село.
Шапки снявши, народ перед ним, Словно в бурю валы на реке... И подходят один за другим К благосклонной боярской руке.
Произносит он краткую речь, За добро обещает добром, И виновных грозит пересечь, И уходит в хрустальный свой дом.
Там шинель на бобровом меху Он небрежно скидает с плеча... «Заварить на шампанском уху И зажарить в сметане леща!
Да живей!.. Я шутить не люблю!» (И ногою значительно топ.) Всех величьем своим устрашив, На минуту вздремнуть захотел
И у зеркала (был он плешив) Снял парик и . как смерть побледнел! Где была лунолицая плешь, Там густые побеги волос,
Взгляд убийственно нежен и свеж И короче значительно нос... Постоял, постоял -- и бежать Прочь от зеркала, с бледным лицом...
Вот зажмурясь подкрался опять... Посмотрел... и запел петухом! Ухвативши себя за бока, Чуть касаясь ногами земли,
Принялся отдирать трепака... «Ай-лю-ли! ай-лю-ли! ай-лю-ли! Ну узнай-ка теперича нас! Каково? каково? каково?»
И грозя проходившей чрез двор Чернобровке, лукаво мигнул И подумал: «У! тонкий ты вор, Петр Иваныч! Куда ты метнул!..»
Растворилася дверь, и вошла Чернобровка, свежа и плотна, И на стол накрывать начала, Безотчетного страха полна...
Вот уж подан и лакомый лещ, Но не ест он, не ест, трепеща... Лещ, конечно, прекрасная вещь, Но есть вещи и лучше леща...
«Как зовут тебя, милая?.. ась?» -- «Палагеей». -- «Зачем же, мой свет, Босиком ты шатаешься в грязь?» -- «Башмаков у меня, сударь, нет».
-- «Завтра ж будут тебе башмаки... Сядь... поешь-ка со мною леща... Дай-ка муху сгоню со щеки!.. Как рука у тебя горяча!
Вот на днях я поеду в Москву И гостинец тебе дорогой Привезу...»
Cookies on Poetry Cove