Как дядю моего, Ивана Ильича, Нечаянно сразил удар паралича, В его наследственном имении Корсунском, -- Я памятник ему воздвигнул сгоряча,
А души заложил в совете опекунском. Мои домашние, особенно жена, Пристали: «Жизнь для нас на родине скучна! Кто: «ангел!», кто: «злодей! вези нас за границу!»
Я крикнул старосту Ивана Кузьмина, Именье сдал ему и -- укатил в столицу. В столице получив немедленно паспо́рт, Я сел на пароход и уронил за борт
Горячую слезу, невольный дар отчизне... «Утешься, -- прошептал нас увлекавший черт, -- Отраду ты найдешь в немецкой дешевизне», -- И я утешился... И тут уж недолга
Развязка мрачная: минули мы брега Священной родины, минули Свинемюнде, Приехали в Берлин -- и обрели врага В Луизе-Августе-Фернанде-Кунигунде.
Так горничная тварь в гостинице звалась. Но я предупредить обязан прежде вас, Что Лидия -- моя дражайшая супруга -- Ужасно горяча: как будто родилась
Под небом Африки; в ней дышат страсти юга! В отечестве она не знала им узды: Покорно ей вручив правления бразды, Я скоро подчинил ей волю и рассудок
(В сочельник крошки в рот не брал я до звезды, Хоть голоду терпеть не может мой желудок), И всяк за мною вслед во всем ей потакал, Противоречием никто не раздражал
Из опасенья слез, трагических истерик… В гостинице, едва я умываться стал, Вдруг слышу: Лидия бушует, словно Терек. Я бросился туда. Вот что случилось с ней…
О ужас! о позор! В небрежности своей, Луиза, Лидию с дороги раздевая, Царапнула слегка булавкой шею ей, А Лидия моя, не долго размышляя...
Но что тут говорить? Тут нужны не слова, Тут громы нужны бы... Недвижна, чуть жива, Стояла Лидия в какой-то думе новой. Растрепана коса, поникла голова:
«На натиск пламенный ей был отпор суровый!..» Слова моей жены: «О друг, Иван Ильич! -- Мне вспомнились тогда. -- Здесь грубость, мрак и дичь, Здесь жить я не могу -- вези меня в Европу!»
Ах, лучше б, душечка, в деревне девок стричь Да надирать виски безгласному холопу!
Cookies on Poetry Cove