Жил-был за тридевять земель, В каком-то царстве тридесятом, И просвещенном, и богатом, Вельможа, именем -- Кисель.
За книгой с детства, кроме скуки, Он ничего не ощущал, Китайской грамотой -- науки, Искусство -- бреднями считал;
Зато в войне, на поле брани Подобных не было ему: Он нес с народов диких дани Царю -- владыке своему.
Сломив рога крамоле внешней Пожаром, казнями, мечом, Он действовал еще успешней В борьбе со внутренним врагом:
Не только чуждые народы, Свои дрожали перед ним! Но изменили старцу годы -- Заботы, дальние походы,
Военной славы гром и дым Израненному мужу в тягость: Сложил он бранные дела, И императорская благость
Гражданский пост ему дала. Под солнцем севера и юга, Устав от крови и побед, Кисель любил в часы досуга
Театр, особенно балет. Чего же лучше? Свеж он чувством. Он только изнурен войной -- Итак, да правит он искусством,
Вкушая в старости покой! С обычной стойкостью и рвеньем Кисель вступил на новый пост: Присматривал за поведеньем,
Гонял говеть актеров в пост. Высокомерным задал гонку, Покорных, тихих отличил, Остриг актеров под гребенку,
Актрисам стричься воспретил; Стал роли раздавать по чину, И, как он был благочестив, То женщине играть мужчину
Не дозволял, сообразив, Что это вовсе неприлично: «Еще начать бы дозволять, Чтобы роль женщины публично
Мужчина начал исполнять!» Чтобы актеры были гибки, Он их учил маршировать, Чтоб знали роли без ошибки,
Затеял экзаменовать; Иной придет поздненько с пира, К нему экзаменатор шасть, Разбудит: «Монолог из Лира
Читай!..» Досада и напасть! Приехал раз в театр вельможа И видит: зала вся пуста, Одна директорская ложа
Его особой занята. Еще случилось то же дважды -- И понял наш Кисель тогда, Что в публике к театру жажды
Не остается и следа. Сам царь шутя сказал однажды: «Театр не годен никуда! В оркестре врут и врут на сцене,
Совсем меня не веселя, С тех пор как дал я Мельпомене И Терпсихоре -- Киселя!» Кисель глубоко огорчился,
Удвоил труд -- не ел, не спал; Но как начальник ни трудился, Театр ни к черту не годился! Тогда он истину сознал:
«Справлялся я с военной бурей, Но мне театр не по плечу, За красоту балетных гурий Продать я совесть не хочу!
Мне о душе подумать надо, И так довольно я грешил!» (Кисель побаивался ада И в рай, конечно, норовил.)
Мысль эту изложив круглее, Передает секретарю: Дабы́ переписал крупнее Для поднесения царю.
Заплакал секретарь; печали Не мог, бедняга, превозмочь! Бежит к кассиру: «Мы пропали!» (Они с кассиром вместе крали),
И с ним беседует всю ночь. Наутро в труппе гул раздался, Что депутация нужна Просить, чтобы Кисель остался,
Что уж сбирается она. «Да кто ж идет? с какой же стати? -- Кричат строптивые. -- Давно Мы жаждем этой благодати!»
-- «Тссс! тссс!.. упросят всё равно!» И всё пошло путем известным: Начнет дурак или подлец, А вслед за глупым и бесчестным
Пойдет и честный наконец. Тот говорит: до пенсиона Мне остается семь недель, Тот говорит: во время о́но
Мою сестру крестил Кисель, Тот говорит: жена больная, Тот говорит: семья большая -- Так друг по дружке вся артель,
Благословив сначала небо, Что он уходит наконец, Пошла с дарами соли-хлеба Просить: «Останься, наш отец!»...
Впереди шли вдовицы преклонные, Прослужившие ле́та законные, Седовласые, еле ползущие, Пенсионом полвека живущие;
Дальше причет трагедии: вестники, Щитоносцы, тираны, кудесники, Двадцать шесть благородных отцов, Девять первых любовников;
Восемьсот театральных чиновников По три в ряд выступали с боков С многочисленным штабом: С сиротами беспечными,
С бедняками увечными, Прищемленными трапом. Пели гимн представители пения, Стройно шествовал кордебалет;
В белых платьицах, с крыльями гения Корифейки младенческих лет, Довершая эффект депутации, Преклонялись с простертой рукой
И, исполнены женственной грации, В очи старца глядели с мольбой... Кто устоит перед слезами Детей, теряющих отца?
Кисель растрогался мольбами: «Я ваш, о дети! до конца! Я полагал, что я ненужен, Я мнил, что даже вреден я,
Но вами я обезоружен! Идем же, милые друзья, Идем до гробового часу Путем прогресса и добра...»
Актеры скорчили гримасу, Но тут же крикнули: ура! «Противустать возможно ядрам, Но вашим просьбам -- никогда!»
И снова правит он театром И мечется туда-сюда; То острижет до кожи труппу, То космы разрешит носить.
А сам не ест ни щей, ни супу, Не может вин заморских пить. В пиесах, ради высших целей, Вне брака допустил любовь
И капельдинерам с шинелей Доходы предоставил вновь; Смирившись, с автором «Гамле́та» Завесть знакомство пожелал,
Но бог британского поэта К нему откушать не прислал. Укоротил балету платья, Мужчиной женщину одел,
Но поздние мероприятья Не помогли -- театр пустел! Спились таланты при Ликурге, Им было нечего играть:
Ни в комике, ни в драматурге Охоты не было писать; Танцорки как ни горячились, Не получали похвалы,
Они не то чтобы ленились, Но вечно были тяжелы. В партере явно негодуют, Свет божий Киселю не мил,
Грустит: «Чиновники воруют, И с труппой справиться нет сил! Вчера стату́я командора Ни с места! Только мелет вздор --
Мертвецки пьяного актера В нее поставил режиссер! Зато случился факт печальный Назад тому четыре дня:
С фронтона крыши театральной Ушло три бронзовых коня!» Кисель до гроба сценой правил, Сгубил театр -- хоть закрывай! --
Свои седины обесславил, Да не попасть ему и в рай. Искусство в государстве пало, К великой горести царя,
И только денег прибывало У молодца-секретаря: Изрядный капитал составил, Дом нажил в восемь этажей
И на воротах львов поставил, Сбежавших перелив коней... Мораль: хоть крепостные стены И очень трудно разрушать,
Однако храмом Мельпомены Трудней без знанья управлять. Есть и другому поученью Тут место: если хочешь в рай,
Путеводителем к спасенью Секретаря не избирай.
Cookies on Poetry Cove