Из вычурных кувшинов труб щуры и пращуры в упругий воздух дым выталкивают густо, и в гари про́жилках, разбухший, как от ящура, язык быка, он -- словно кочаны капусты.
Кочан, еще кочан -- все туже, все лиловее -- не впопыхах, а бережно, как жертва небу, окутанная испаряющейся кровию, возносится горе: благому на потребу.
Творца благодарят за денное и нощное, без воздыханий, бдение -- земные чада. И домовихой рыжей, раскорякой тощею (с лежанки хлопнулась), припасено два гада:
за мужа, обтирающего тряпкой бороду (кряхтел над сыровцем), пройдоху-таракана, и за себя -- клопа из люльки, чуть распоротой по шву на пузе,-- вверх щелчком швыряет рьяно.
Лишь голомозый -- век горюет по покойнице: куда занапастилась? -- чахнущий прапращур мотает головой под лавкой да -- в помойнице болтается щуренок: крысы хлеб растащат.
И, булькая, прикинувшись гнилой веревочкой, он возится, хопая корки, реже -- мясо, стегает кожуру картошки (елка-елочкой!) и, путаясь, в подполье волочит все разом.
А остальные: -- Эй, хомяк, дружней подбрасывай, -- сопя, на дверника оравой наседают: он днем, как крестовик, шатается саврасовый, пищит у щеколды, пороги обметает.
Глотая сажу дымохода, стоя голыми иль в кожурах на угреватых кирпичинах, клубками турят дым, перетряхая пчелами, какими полымя кусало печь в низинах.
Но меркнет погани лохматой напряжение,-- что ж, небо благодарность восприяло втуне: зарит поля бельмо, напитанное лению, и облака под ним повиснули, как слюни.
Шарк -- размостились по углам: вот-вот на пасеке колоды, шашелем поточенные, стынут. Рудая домовиха роется за пазухой, скребет чесалом жесткий волос: вошь бы вынуть.
А в крайней хате в миске -- черепе на припечке уху задергивает пленка перламутра, и в сарафане замусоленном на цыпочки приподнялся над ней ребенок льнянокудрый.
Cookies on Poetry Cove