Овраг укачал деревню (глубокая колыбель), и зорями вторит певню пастушеская свирель.
Как пахнет мятой и тмином и ржами -- перед дождем! Гудит за веселым тыном пчелиный липовый дом.
Косматый табун -- ночное -- шишига в лугах пасет, а небо, как и при Ное; налитый звездами сот.
Годами, в труде упрямом, в глухой чернозем вросла горбунья-хата на самом отшибе -- вон из села.
Жужжит веретенце, кокон наматывает рука, и мимо радужных окон куделятся облака,
Старуха в платке, горохом усыпанном, как во сне... В молитве, с последним вздохом, ты вспомнила обо мне?
Ты вспомнила все, что было, над чем намело сугроб?.. Родимая! / Милый-милый, в морщинах прилежный лоб.
Как в детстве к твоим коленам прижаться б мне головой... Но борется с вием-тленом кладбище гонкой травой;
но пепел (поташ пожарищ) в обглоданных пнях тяжел... И разве в дупле нашаришь гнездо одичавших пчел;
да, хлюпнув, вдруг захлебнется беременное ведро: журавль сосет из колодца студеное серебро...
Пропела тоненько пуля, махнула сабля сплеча... О теплая ночь июля, широкий плащ палача!
Бегут беззвучно колеса, поблескивает челнок, а горе простоволосым глядит на меня в окно.
Ах, эти черные раны на шее и на груди! Лети, жеребец буланый, все пропадом пропади!
Прощайте, завода трубы, мелькай, степная тропа! Я буду, рубака грубый, раскраивать черепа.
Мое жестокое сердце, не выдаст тебя, закал! Смотри, глупыш-офицерик, как пьяный навзничь упал...
Но даже и в тесной сече я вспомню (в который раз) родимой тихие речи и ласковый синий глаз.
И снова учую, снова, как зерна во тьме орут, как из-под золы лиловой вербены вылазит прут.
Cookies on Poetry Cove