Жизнь моя, как летопись, загублена,
киноварь не вьется по письму.
Я и сам не знаю, почему
мне рука вторая не отрублена...
Разве мало мною крови пролито,
мало перетуплено ножей?
А в яру, а за курганом, во поле,
до самой ночи поджидать гостей!
Эти шеи, узкие и толстые,--
как ужаки, потные, как вол,
непреклонные,-- рукой апостола
Савла -- за стволом ловил я ствол,
Хвать -- за горло, а другой -- за ножичек
(легонький, да кривенький ты мой),
И бордовой застит очи тьмой,
И тошнит в грудях, томит немножечко.
А потом, трясясь от рясных судорог,
кожу колупать из-под ногтей,
И -- опять в ярок, и ждать гостей
на дороге, в город из-за хутора.
Если всполошит что и запомнится,--
задыхающийся соловей:
от пронзительного белкой-скромницей
детство в гущу юркнуло ветвей.
И пришла чернявая, безусая
(рукоять и губы набекрень)
Муза с совестью (иль совесть с музою?)
успокаивать мою мигрень.
Шевелит отрубленною кистью,--
червяками робкими пятью,--
тянется к горячему питью,
и, как Ева, прячется за листьями.