Ну, застрелюсь. Как будто очень просто: нажмешь скобу-- толкнет, не прогремит. Лишь пуля (в виде желвака-нароста) завязнет в позвоночнике... Замыт
уже червовый разворот хламид. А дальше что? / Поволокут меня в плетущемся над головами гробе и, молотком отрывисто звеня,
придавят крышку, чтоб в сырой утробе великого я дожидался дня. И не заметят, что, быть может, гвозди концами в сонную вопьются плоть:
ведь скоро, все равно, под череп грозди червей забьются -- и начнуть полоть то, чем я мыслил, что мне дал господь. Но в светопреставленье, в Страшный суд --
язычник -- я не верю: есть же радий. Почию и услышу разве зуд в лиловой прогнивающей громаде, чьи соки жесткие жуки сосут?
А если вдруг распорет чрево врач, вскрывая кучу (цвета кофе) слизи, как вымокший заматерелый грач я (я -- не я!), мечтая о сюрпризе,
разбухший вывалю кишок калач. И, чуя приступ тошноты: от вони, свивающей дыхание в спираль,-- мой эскулап едва-едва затронет
пинцетом, выскобленным, как хрусталь, зубов необлупившихся эмаль. И вновь -- теперь уже как падаль -- вновь распотрошенного и с липкой течкой
бруснично-бурой сукровицы, бровь задравшего разорванной уздечкой,-- швырнут меня... И будет мрак лилов. И будет червь, протиснуться стремясь
меж мускулов, головкою стеклянной опять вбирать в слепой отросток мазь, чтоб, выйдя, и она по-над поляной поганкой зябнущею поднялась.
И даже глаз мой, сытый поволокой (хрусталиком, слезами просверлив чадящий гроб), сквозь поры в недалекий переструится сад, чтоб в чаще слив,
нулем повиснув, карий дать налив... Так, расточась, останусь я во всем. Но, собирая память, кокон бабий и воздух понесет, и чернозем,--
и (вырыгнутый) прокричу о жабе, пришлепывающей (комок -- весо́м) в ногах рассыпавшегося меня...
Cookies on Poetry Cove