О грозны критики! простите ль мне за то, Что я, в словесности пред вами быв ничто, Нескладные стихи на суд ваш предлагаю И предисловием их называть дерзаю.
Без правил -- признаюсь... Без правил? о глупец! Вот новый проявился еще у нас творец: Он предисловие сложил в стихах без правил. Но почему, скажи, ты правила оставил?
Ужели их не знал иль, знавши, ты презрел? Презрел! нет, дерзости такой я не имел. Молю, о судьи, вас: вы гнев свой укротите И оправдание мое теперь внемлите.
Предпринимая толь немаловажный труд, На слабый мой талант не полагался отнюдь, Во храм, где в коже ум на полках почивает И свет отколе он за деньги разливает,
Я в лавку книжную с поспешностью притек. Клянуся вам, клянусь, как честный человек, И если я солгу, да стану жертвой аду, -- Бесстрашно там разрыл риторик я громаду,
Вооружились вдруг против меня и пыль, И прелый дух листов, и переплетов гниль, Пот хладный орошал лицо мое пребледно. Я всё пренебрегал; но ах! то было тщетно:
Хоть взором груду всю риторик пробежал, О предисловии ни слова не сыскал! «О небо!» -- я вскричал, залившися слезами, И, робко взяв перо, дрожащими перстами,
Я предисловие без правил написал, С которым ныне к вам смиренно я предстал. К нему вы наперед внимание склоните И после уж меня, злосчастного, судите.
Природа с солнышком любезным распростилась И в спальную потом одежду нарядилась: Вкруг прелестей ее густой обвился мрак, Надела звездами украшенный колпак
И утомленных чад к покою призывала: На лоне их своем мать нежна усыпляла. И я, природы сын, повиновался ей, Но тихий сон не мог сомкнуть моих очей:
Хвостом его от них комета отгоняла, Которая тогда всех взоры привлекала; Стекался на высоты ученый люд толпами И наблюдал ее стеклянными глазами;
Чернь робко мыслила, к ней простирая взгляд, Что под хвостом у ней война, и мор, и глад. Я, гордый вид приняв преславна астронома, Для наблюдения полез на кровлю дома,
Оттуда с важностью комету созерцал; Высокоумствуя, конечно б задремал И, с кровли вниз слетев с ученостью моею, За гордость и себе, и ей сломал бы шею.
Умножил бы число ученых я калек, Обилен коими и без того наш век, -- Невероятное, чудесно приключенье! Едва мой ум, едва стал приходить в забвенье,
Раздался с горних мест меня зовущий глас: Обсерватория моя вдруг потряслась, Со страхом я воззрел к странам эфирным света: Какое чудо мне представила комета!
Верхом на ней скакал ужаснейший скелет И, ставши надо мной, вниз опустил пакет; Учтиво знаками и длинною трубою Воздушный распростясь почталион со мною,
Комете шпоры дал; она, махнув хвостом, Помчалась во всю прыть и скрылася потом. Огромный взяв пакет, я в мысли углубился И с кровли в свой чертог поспешно удалился.
Дрожащею рукой я разломал печать. Кто вздумал, мыслил я, с небес ко мне писать; Я не был ни с одним знаком доселе богом! Но что сравню с моим внезапным я восторгом?
Возможно ль? Ростислав! так, так: его рука! Но как же залетел мой друг за облака? Уж не обманут ли моими я глазами? О нос! вооружись скорее ты очками,
В сомнении моем всю истину открой. Но так! мой друг! я зрю и слог, и почерк твой. Раз двадцать я читал послание небесно, И всё казалось мне в нем странно и чудесно.
Простишь ли, Ростислав, нескромность ты мою, Что я письмо твое в свет ныне издаю: Пусть знают все твои воздушны похожденья, Я думаю, они достойны удивленья.
Но что так дух во мне тревожит и страшит? Какое бедство мне, несчастному, грозит! Со треском на меня подвиглась перьев сила, Гремят чернильницы и брызжут вверх чернила.
На злобных критиках трясутся колпаки, От сильна топота стенают чердаки; Как град, посыпались учены возраженья, Противоречия, вопросы и сомненья.
Но что могу на то я критикам сказать? В невежестве моем я принужден молчать. Да явится мой друг, и мщенья час настанет: Как яростный перун, его ученость грянет
И критиков злый скоп рассеет, разгромит, Накажет дерзость их и гордость посрамит. В себе едином он науки все вмещает, Энциклопедию собою составляет
И может назван быть: ходячий лексикон, Затем что разных тьму языков знает он; Но более всего поэзию он любит, И в рифмах, и без рифм стихами громко трубит;
Теперь же, находясь в превыспренних странах, И письма пишет он, и говорит в стихах. Тих нравом Ростислав, и с добрым в вечном мире; Но злобный! ты страшись подпасть его сатире.
Да здравствует мой друг в отечестве земном! А я, ко странствиям охотою влеком, На быстром вверх орле с Алтайских гор пустился, Летел, парил, как вихрь, средь воздуха кружился,
И если бы к орлу себя не привязал, Как дерзостный Икар, стремглав бы я упал. -- О человек! почто гордишься ты собою: Как мелок, беден ты нынь зришься подо мною.
Навозной кучкою мне кажется земля: С трудом, с усилием могу приметить я, Что тварь прежалкая в навозе шевелится И к удивлению! еще и суетится.
Без смеху посмотреть нельзя на сих червей, Они не чувствуют ничтожности своей. Иной из червяков как барин выступает И гордо под бока других червей толкает;
Иной червь дуется и, ползая, пыхтит, Как будто крест на нем андреевский висит; А многие, судя по важному их виду, Должны иметь кису, червонцами набиту!
Там жрец копышится, педант и крючкодей, -- Каких нет чудаков меж мелкой тварью сей! Такое с высоты я делал наблюденье; Но вдруг я ощутил в груди моей стесненье,
Свалившись на орла, едва-едва дышал, Потом лишился чувств и память потерял. Верховый мой орел! тебе лишь то известно, Как долго плавал ты по воздуху чудесно:
Угодно было так всевидящей судьбе, Чтоб наконец пристал к предивной ты стране. Судьба готовила мне странны приключенья: Еще я трепещу от первого явленья!
От сна крепчайшего внезапно пробужден, Ужасным зрелищем мой дух был поражен. Пернатый, страшный люд толпился предо мною: Тот филином ревел, иной кричал совою,
Иль каркал вороном, сорокой лепетал. И шум, и треск, и свист мне душу раздирал. Но вдруг с почтением раздвиглась чернь крылата -- И птица важная, осаниста, носата,
Алмазную звезду имея на хвосте, С отборной свитою явилася ко мне. Подняв нависшу бровь, блестящий зоб надула И с гордой на меня улыбкою взглянула.
Зобасту светлость зря, я пал со страхом ниц И знаками молил сего вельможу птиц, Чтоб мощными меня он осенил крылами И не дерзал никто терзать меня когтями.
По манию его вдруг выступил глухарь, Который, кажется, его был секретарь. Перешептав, меня на цаплю посадили И с торжеством во град столичный проводили.
Любезный друг! почто тебя со мною нет, -- О, сколь дивился б ты, сей странный видя свет! Иные жители, обычаи и нравы, Иные в обществах кривлянья и забавы,
Иные прихоти, иная подлость, спесь, -- И, словом, милый друг, всё, всё иное здесь. Какое чувствует мой разум побужденье Родить огромное, пуд в тридцать, сочиненье!
Дородностью оно все книги превзойдет, Ученых толстый труд -- сухой пред ним скелет; Пространный новый мир я опишу подробно: К толиким подвигам перо мое способно.
Воскреснут вдруг Страбон, и Плиний, и Тацит, И слава обо мне в газетах возгремит. Хоть много времени потребно дорогого, Чтоб ум мой разрешился от бремени такого,
Но, любопытные! недолго вам терпеть; Когда из рук моих пера не вырвет смерть, То через год свершу я подвиг сей счастливо, И в свете явится неслыханное диво!
А ныне, я клянусь, любезный, верный друг, Что говорить с тобой о многом недосуг. Лишь о воздушном я скажу тебе народе. Не знаю, почему так вздумалось природе
Разумны существа по-птичьему одеть; Пристойно ли уму под перьями потеть? Сей гордый господин, любимый небесами, Покоиться привык у нас под колпаками.
Не должен ли, скажи, краснеть бессмертный дух, Когда но плоти он Сыч, Филин иль Петух? Но что! не будем мы указывать натуре И об умах судить не станем по фигуре.
Разумней, подлинно, иная здесь сова, Чем с носом греческим французска голова; Преславных вижу я ученых меж грачами, И только стоит их украсить париками --
Как вдохновенные с кафе́дры восшумят И всех профессоров немецких посрамят. Великие умы летают здесь стадами И славны мирными и бранными делами.
Там храбры коршуны воздвигли птичий Рим, Когтисты римляне -- гроза врагам своим; Здесь хищны замыслы проникнув ястребины, Витийствуют Скворцы за вольность и Афины;
С покляпым носом там наежился Невтон, И, мудростью гордясь, топырит крылья он; Здесь Филин -- Ришелье иль Пит глазища жмурит, И, ставя сеть царям, коварну рожу хмурит;
Толики здесь умы и доблести цветут. Однако в мире сем не ангелы живут! Пройдем мы все миры, рассмотрим все народы -- Увидим, что везде есть жалкие уроды!
Вот, например, идет надувшися Павлин; При здешнем он дворе имеет знатный чин; Такую заслужа высоку царску милость, Чрез толь обманчиву наружности красивость,
Гордиться мог бы он сиятельным хвостом, Но нет! он хвастает прескаредным умом. А вот шестеркою промчалася Ворона, Имея гордый вид немецкого барона;
И подлинно, ее знатнее в мире нет: Придворным конюхом ее был славный дед. Ба! вот еще Сова нарядная тащится: Возможно ль Филину богиней не прельститься?
Какая выступка, какой на ней убор! На всех пылающий она бросает взор. Такие красоты в Москве, Париже редки, И пред Совой должны смириться все кокетки.
Вот кстати и Журавль за модницею вслед На длинных толь ногах в большой пустился свет; Он легче воздуха, непостоянней ветра. И ролю важную играет петиметра.
Влюбляться -- долг его, повесой быть -- закон, Занятие -- игра, похожа на бостон. Но вот падучею страдает жалкий Кобчик. Ах, как кобенится сей бедненький господчик!
Не Карачун ли то с ланцетами стоит,-- Нет! Тетерев глухой пред Кобчиком пыхтит. И Кобчик корчится пред знатностью глухою, В надежде, может быть, учтивостью такою
Защиту, иль чинок, иль место получить, Чтоб после Снегирей и Воробьев душить, Сдирать без жалости с бессильных птичек кожу И наконец себя преобразить в вельможу! --
Ну! вот еще урод -- ощипанный Петух! Повеса промотал и перье всё, и пух, Обрили Петуха пиры, игра и мода, И стал бесхвостый мот посмехом для народа.
Тьфу! пропасть! и еще двух вижу чудаков: Один задумчив, горд, и важен, и суров, Другой ужасную имеет образину. О муза! помоги списать сию картину!
Стань грозно со щитом ты ныне предо мной, Чтоб глупость мстительна не ранила стрелой. Представь себе, мой друг, без лести и отважно, Сие позорище толь дивно и толь страшно,
Когда латынию напыщенный педант, Превыше облака свой вознося талант, Встречается с другим ему противной секты. С обеих вдруг сторон стремятся аргументы!
Тот Аристотелем сопернику грозит; Схвативши Канта сей, противника разит: Трещат софизмами начиненны дилеммы, Ревут по воздуху огромные системы;
Удару следует ужаснейший удар, В героях множится свирепый, бранный жар, Но оба вдруг снаряд логический теряют И кулаками бой за истину решают;
Лежат растерзанны на части парики, И носятся власов напудренных клочки. Но в птичьем мире нынь лютейша битва зрится: Педанты диспутам должны здесь поучиться.
Один боец -- краса Индейских петухов, Другой -- честь Филинов и цвет всех мудрецов. Как пред Троилом взгляд сверкал Ахиллов зверский, Так взором Филину грозит петух Индейский;
Он, растопырившись, прегордо хвост несет, Вращаясь крыльями, описывает свет; Синеет рожа вся, трясется нос мясистый, Кричит на Филина: «Вы все, все атеисты!»
Неистово взглянул тут Филин на него: «О харя синяя! и ты бранишь того, Кому в подсолнечной в учености нет равных! Ужель ты не читал трудов моих преславных?»
Петух так Филину изволит отвечать: «Как смеешь, рыжий враль, толь гордо помышлять, Чтоб для твоих трудов хотел я тратить время: Что может сочинить совино глупо племя?
Я в диссертациях то ясно доказал, И в комментариях о том же толковал, Что филины, сычи и все прегнусны совы Не могут никогда быть славны богословы».
Подпрыгнул Филин вдруг: рогатый филозоф С надутым мудрецом терять не хочет слов; И с шумом началась меж птиц ученых драка. И Филин и Петух, задорнейший клевака,
С размаху налетев, крылом друг друга бьют И без пощады в зоб и в голову клюют; С них перье падает, и кровь течет ручьями; Но Филин, пользуясь преострыми когтями,
Кичливого врага сломил, сразил, попрал И, ставши на него, победу прокричал! -- Здесь кончу повесть я о дивном птичьем свете. Мудрец, что странствует в эфире на комете,
Давно меня к тому усильно побуждал: С Сатурна родом он, и к нам сюда пристал, Чтоб всем тем запастись, что для него потребно; Он землю осмотреть желает непременно.
К тебе я чрез него решился написать, А средство сыщет он письмо тебе отдать. Желаю, друг, чтоб ты был счастлив в дольнем мире: Люби отечество, играй подчас на лире.
Я знаю: на тебя всегда косится рок! Ты в низком звании, но сердцем будь высок, И чтя того, велик кто чувствами, делами, На знатну чернь взирай ты гордыми очами;
Презревшему тебя -- презрением отмсти. Вот мой тебе совет, любезный друг! Прости!
Cookies on Poetry Cove