Отрывки из «Пурсониады»

Помилуй ты меня, о Феб, парнасский бог! Кого велишь ты петь, внушая мне восторг? Ах! сжалься надо мной, чувствительная муза! Могу ли я хвалить столь дивного француза,

Каков был некогда преславный Пурсоньяк: В Париже продавал на рынке он табак, Герой был в кабаках и первый жрец в харчевнях; Шумел на площадях, смирялся он в деревнях,

Где часто странствовал для черствого куска, Где бледная его голодная рука, Тряся котомкою, прохожих умоляла И с жадностию хлеб насущный принимала!

Из нищих вдруг потом попался Пурсоньяк В число мошенников, воров и забияк; Потом он заклеймен и сослан на галеру, Но, земляков своих последуя примеру,

Чудесным образом в Россию убежал, И ссылочный француз как солнце возблистал. Восстал француз, но ах! от слабости шатался; Вотще он воздухом как манною питался:

Лишь первый шаг ногой дрожащею ступил, Зефир с насмешкою француза повалил; * * * * * * * * * * * * * * * * * * * * * * * * * * * * * * * * * * * * * * * * Внезапно выглянул из ада Вельзевул, Во всю бесовску мочь он крикнул: «Караул!»

И к Гладу так вещал: «О подлый забияка! Вот до чего довел ты славна Пурсоньяка! Познай, что сей француз мой искреннейший друг. Ступай к нему, ступай скорее для услуг!»

Уродливый скелет, вооружась клюкою, Пустился в дальний путь с походною сумою; По ребрам повязал широкий он кушак И пламенный надел на голову колпак;

Гремит он на бегу иссохшими костями, И, челюсть искривив, гигант стучит зубами; Траву, и дерево, и корни, и цветы Теребит, гложет, жрет, глотает всё в пути.

«Возможно ль! -- он кричит, -- я должен быть слугою, Вот как ругается царь адский надо мною! Нет, Вельзевул! хотя ты знатный господин, Но Голод в пекле тож имеет знатный чин,

И род мой твоему ничем не уступает: Почтенна Смерть меня отменно уважает; Война -- сестра моя, а Нищета -- кума, Родная тетка мне сиятельна Чума,

В великой дружбе я с ученостью бываю И часто чудеса творить ей помогаю. О, сколь поругана высока честь моя: Холопом буду нынь у санкюлота я!

Хоть должен выполнить бесовско повеленье, Но Стиксом я клянусь питать к французам мщенье! И, в помощь пригласив Разврат, Болезнь, Войну, Обрушу гибель всю на горду их главу!»

Безумные враги отечественных щей! Не зрю я в вас Славян, не зрю богатырей: Насилу движутся полмертвы ваши трупы! Оставьте наконец вы соусы и супы;

Не галлам вы должны, но предкам подражать: Прямою доблестью и пузом щеголять. На деньги ужастъ как нечисты духи падки; Известно, что они всегда любили взятки;

Бесовской алчности уже я зрю пример: Содрал с меня алтын на привязи Цербер. Когда с бумагой в суд приходит челобитчик, Кряхтит и кашляет от радости повытчик,

Облизывается в восторге секретарь И нюхает табак приказна мелка тварь. Проситель корчится; подьячие гордятся: Змеею должен он пред гадом увиваться,

Просить и кланяться, давать и обещать, В трактирах потчевать и дома угощать. Случилось так и мне меж адскими крюками. Чего не делал я пред подлыми чертями!

Нижайше кланялся, покорнейше просил, Давая деньги им, кису опорожнил; Но недовольны тем кургузы оплеталы, Зачем, кричат, зачем твои карманы малы?

Насилу я смягчил бесовские сердца, Отверзлися врата гееннского дворца: В огне и в пламени монарх мне адский зрится, Престол его в дыму, как ветчина, коптится;

Покрыты сажею порфира и венец; Величество его так черно, как кузнец. Отроду я не зрел толь пакостныя рожи! Прекрасны все его министры и вельможи,

Нарядна гвардия, хорош придворный штат, С рогами всякий здесь.............. Простерла Мода перст -- и вдруг девицы, дамы, Как ведьмы, стали все с предлинными хвостами;

Рекла -- и волосы нависли на глаза; Велит -- и лысина, где были волоса; Восхощет -- и все вдруг девицы обнажатся И будут голые, как дикие, таскаться;

Прикажет им -- и вдруг оденутся в мешки, И вместо чепчиков носить начнут горшки; Мигнет -- и те, что нынь лепечут по-французски, Заквакают в домах, как жабы иль лягушки.

Вдруг жрица земляка преславна обняла И к русским модникам и модницам рекла: «Месье! кто радости из вас не ощущает? Еще клад мудрости вам небо посылает!

В французе дивном сем приходит к вам Сократ; Какое счастие для вас и ваших чад! К тому же и его несчастно положенье Возбудит в вас к нему сердечно сожаленье.

Французам помогать обязан русский всяк, Кто мыслит иначе, тот варвар и дурак. Толико нищие французские почтенны, Колико бедняки российские презренны.

Невеждам пособлять вам Мода не велит; Хоть русский ранами в сражениях покрыт И, славно прослужа отечеству полвека, В награду нищий стал и жалостный калека;

Хоть жизнь боярскую, именье защитил, -- Но если б у бояр он хлеба попросил, Бояре! вам велит французско воспитанье Плевать на русское израненно созданье!

Похвальнее для вас французов богатить, Чем грошем русского калеку одолжить. Явите щедрость нынь преславну Пурсоньяку!» Ужасну меж собой люд модный сделал драку:

Всяк хочет щедростью другого превзойти, Француза хочет всяк к себе в дом отвести. Тот говорит: «Жалеть не буду миллиона, Такого чтоб достать себе компаниона!»

Иной кричит: «Детей моих наставник будь! В год тысяча рублей и хлеба триста пуд». А третий так брюзжит: «Он будет править мною И всем распоряжать, и домом, и женою».

Не знал, что отвечать в восторге Пурсоньяк. Доселе мнил француз, что первый он дурак; Но ныне, окружен такими чудаками, Узрел, что рангом он не первый меж глупцами,

И наконец сказал, что, мудрость полюбя, Намерен посвятить в учители себя! Простившись с дьяволом, дал руку Верхолету И в грязном рубище сел с гордостью в карету.

Благодаря Гибу, почтенную мадам, В пути готовился к учительским трудам И мыслил так, в душе от смеха помирая: «Россия, подлинно, земля предорогая;

Я чувствую, что здесь озолотят меня: В России полубог -- парижская свинья!»