Христианка

Спит гордый Рим, одетый мглою, В тени разросшихся садов; Полны глубокой тишиною Ряды немых его дворцов;

Весенней полночи молчанье Царит на сонных площадях; Луны капризное сиянье В речных колеблется струях,

И Тибр, блестящей полосою Катясь меж темных берегов, Шумит задумчивой струею Вдаль убегающих валов.

В руках распятие сжимая, В седых стенах тюрьмы сырой Спит христианка молодая, На грудь склонившись головой.

Бесплодны были все старанья Ее суровых палачей: Ни обещанья, ни страданья Не сокрушили веры в ней.

Бесчеловечною душою Судьи на смерть осуждена, Назавтра пред иным судьею Предстанет в небесах она.

И вот, полна святым желаньем Всё в жертву небу принести, Она идет к концу страданья, К концу тернистого пути...

И снятся ей поля родные, Шатры лимонов и дубов, Реки изгибы голубые И юных лет приютный кров;

И прежних мирных наслаждений Она переживает дни, -- Но ни тревог, ни сожалений Не пробуждают в ней они.

На всё земное без участья Она привыкла уж смотреть; Не нужно ей земного счастья, -- Ей в жизни нечего жалеть:

Полна небесных упований, Она без жалости и слез Разбила рой земных желаний И юный мир роскошных грез, --

И на алтарь Христа и Бога Она готова принести Всё, чем красна ее дорога, Что ей светило на пути.

Поднявшись гордо над рекою, Дворец Нерона мирно спит; Вокруг зеленою семьею Ряд стройных тополей стоит;

В душистом мраке утопая, Спокойной негой дышит сад; В его тени, струей сверкая, Ключи студеные журчат.

Вдали зубчатой полосою Уходят горы в небеса, И, как плащом, одеты мглою Стоят священные леса.

Всё спит. Один Альбин угрюмый Сидит в раздумье у окна... Тяжелой, безотрадной думой Его душа возмущена.

Враг христиан, патриций славный, В боях испытанный герой, Под игом страсти своенравной, Как раб, поник он головой.

Вдали толпы, пиров и шума, Под кровом полночи немой, Всё та же пламенная дума Сжимает грудь его тоской.

Мечта нескромная смущает Его блаженством неземным, Воображенье вызывает Картины страстные пред ним,

И в полумгле весенней ночи Он видит образ дорогой, Черты любимые и очи, Надежды полные святой.

С тех пор, как дева молодая К нему на суд приведена, Проснулась грудь его немая От долгой тьмы глухого сна.

Разврат дворца в душе на время Стремленья чистые убил, Но свет любви порока бремя Мечом карающим разбил;

И, казнь Марии изрекая, Дворца и Рима гордый сын, Он сам, того не сознавая, Уж был в душе христианин;

И речи узницы прекрасной С вниманьем жадным он ловил, И свет великий веры ясной Глубоко корни в нем пустил.

Любовь и вера победили В нем заблужденья прежних дней И душу гордую смутили Высокой прелестью своей.

Заря блестящими лучами Зажглась на небе голубом, И свет огнистыми волнами Блеснул причудливо кругом.

За ним, венцом лучей сияя, Проснулось солнце за рекой И, светлым диском выплывая, Сверкает гордо над землей...

Проснулся Рим. Народ толпами В амфитеатр, шумя, спешит, И черни пестрыми волнами Цирк, полный до верху, кипит;

И в ложе, убранной богато, В пурпурной мантии своей, Залитый в серебро и злато, Сидит Нерон в кругу друзей.

Подавлен безотрадной думой, Альбин, патриций молодой, Как ночь прекрасный и угрюмый, Меж них сияет красотой.

Толпа шумит нетерпеливо На отведенных ей местах, Но -- подан знак, и дверь визгливо На ржавых подалась петлях, --

И, на арену выступая, Тигрица вышла молодая... Вослед за ней походкой смелой Вошла с распятием в руках

Страдалица в одежде белой, С спокойной твердостью в очах. И вмиг всеобщее движенье Сменилось мертвой тишиной,

Как дань немого восхищенья Пред неземною красотой. Альбин, поникнув головою, Весь бледный, словно тень стоял...

И вдруг пред стихнувшей толпою Волшебный голос зазвучал: «В последний раз я открываю Мои дрожащие уста:

Прости, о Рим, я умираю За веру в моего Христа. И в эти смертные мгновенья, Моим прощая палачам,

За них последние моленья Несу я к горним небесам: Да не осудит их Спаситель За кровь пролитую мою,

Пусть примет их святой Учитель В свою великую семью, Пусть светоч чистого ученья В сердцах холодных он зажжет

И рай любви и примиренья В их жизнь мятежную прольет!..» Она замолкла, и молчанье У всех царило на устах;

Казалось, будто состраданье В их черствых вспыхнуло сердцах... Вдруг на арене, пред толпою, С огнем в очах предстал Альбин

И молвил: «Я умру с тобою... О Рим, -- и я христианин...» Цирк вздрогнул, зашумел, очнулся, Как лес осеннею грозой, --

И зверь испуганно метнулся, Прижавшись к двери роковой... Вот он крадется, выступая, Ползет неслышно, как змея...

Скачок... и, землю обагряя, Блеснула алая струя... Святыню смерти и страданий Рим зверским смехом оскорбил,

И дикий гром рукоплесканий Мольбу последнюю покрыл. Глубокой древности сказанье Прошло седые времена,

И беспристрастное преданье Хранит святые имена. Простой народ тепло и свято Сумел в преданьи сохранить,

Как люди в старину, когда-то, Умели верить и любить!..