Любовных резвостей своих летописатель, Моих нежнейших лет товарищ и приятель, Что делаешь теперь у Северной Двины? Совсем ли погружен в Фемидины ученья,
Дедала ябеды проходишь кривизны И пишешь заключенья, Отрекшись рифм и муз И бросив навсегда любовны приключенья?
Или, не скинувши еще сердечных уз, Вздыхаешь и еще любовны песни пишешь, Богат любовию, которою ты дышишь? Какою хитростью содержишь ты союз
Меж смуглой красоты и между белокурой, Обеим верен быв? Клянешься ль их красой пред умницей и дурой, Во увереньях тщив?
И занимайся еще литературой, Возводишь ли ты их стихами в лестный чин И Лезбий и Корин? Послушай моего раскола толкованье:
Какими средствами хочу, Чтобы досталось рифмачу Любви достойного писателя названье. Два титла разные -- «любовник» и «пиит» --
Сливаются в одно и могут разделиться. В Кифере более Гомера знаменит Вздыхающий Мимнерм: он лучше знал любиться. Нет, Муза не бежит сообщества любви.
Охотно странствует она ее стезею И наслажденья длит приятностью своею, -- Счастливый спутник их! цветы весною рви. Таков сей Колардо, исполнен чувством счастья,
Которым он в руках Глицеры упоен, Слагал стихи, вдыхающи пристрастья И сыплющие огнь, которым был он сжен; Таков Дорат, Бернис, быв маленьким игумном,
Бессмертью предали их юную любовь. За ними тысящи являющихся вновь Творцов, сияющих в народе остроумном. Меж наших баричей зачем я меньше зрю
Произведеньями хотящих удостоить Российския поэзии зарю? Кому ко вкусу нас удобнее настроить, Как не судьям рожденным щегольства
И собеседникам при столиках уборных? Ваш легкий разговор наполнен мастерства, Вы не скудаетесь в речениях отборных; Зачем не уделить от ваших дел придворных
Немножко праздности, чтоб слова два Стишков бесхитростных набросить на бумагу? Французски рыцари с пером счетали шпагу И не были смешнее от того.
Пезей недавно жил -- живет Буфлер -- Овидий: В стихах и на платне он пишет нежных Лидий И в обществе не тратит ничего. Какое счастие! какое заблужденье
Достойно заменить прямое наслажденье! Во сокровенности внимать обмана глас, Что письмен в области считают люди нас; От наших разумов желают славной дани
Картин, согласия и чувствия утех; Во начертаньях нашей длани Старинных витязей желают видеть брани, Вверяют править свой в явленье плач и смех.
Я был тщеславнее, когда я был моложе (Признанье, видите, гораздо с правдой схоже): Я зачал было вдруг два разные пути, Во расстоянии идущие далеком:
Хотел способности себе я запасти, Чтоб стихотворцем быть и светским человеком И удержать в согласье неком Со философией рассеяния вкус.
Обоими забрел в непроходимы степи. Порядки общества суть мыслящему цепи, А тот, кто в обществе свой выдержал искус Зевает в обхожденье муз.
В науке нравиться учу я основанья И, старый ученик, не знаю и аза; И не задремлется со мной лоза, Которой свет дает свои увещеванья.
Меж тем умедлены успехи дарованья, Которо льстился я в поэзии иметь. Умедлены?.. я выражаю мало: Их уничтожено в душе моей начало.
Прелестна лень поставила мне сеть, Из коей я не выду: Не быв Ринальдом, я нашел свою Армиду И, обленяяся, забыл искусство петь.
Пиитом трудно быть, полегче офицером. С Доратом я успел сравняться в том, Что он был мускетером. Но пусть я напишу урывков том --
Не буду чтом: Не удостоюся Дората взять примером В его фантасиях, посланьях, «Холостом», Ни во «Ельвириной ошибке» за кустом.
Или в сем воздухе отягощенном, сером Не можно стать Буфлером, Не можно красоты быть сладостным певцом И вместе ревностным ее же кавалером?
Не хладным воздухом стесненна голова: Причиной то, что мы вне общества коснеем. Мы этих не имеем Болтанья и шпынства:
Робчае испускать слова мы остры смеем, Которы с лихвою уходят в общества И упражняют злобу Голов сияющих, не занятых ничем,
Которые зевают от систем И слышать чувствия не могут без ознобу. Творцы, далекие от общества госпож, Самодвигалища, в искусстве жить невежи,
Готовы впасть во вертопрашьи мрежи, На коих дамы взор наводит дрожь, -- Напишут ли они в своих посланьях то ж, Что щегольский Дорат и школьники Волтера,
Сего чудесного столетнего шалбера, По превосходству мудреца, Который говорил прекрасными стихами, К которому стихи в уста входили сами.
Его приветствия не чувствуют писца, Но просвещенного и тонкого маркиза. С той разностью, что тот не мог воспеть бы Гиза, Не мог бы написать -- шестидесяти лет --
Вступающа в Китай великого Чингиза, Унизить свой потом трагический полет К маркизу де Вильет, И во власах седых бренчать еще на лире
Младые шалости, и растворять в сатире Свой лицемерный слог, И философствовать с величеством о мире, О мироздателе -- Волтер всё это мог.
И славну старость вел, со завистью у ног, Превыше хвал, превыше порицаний. В Париже сколько восклицаний, Когда явился он к принятию венца!
Изящные умы, боярыни, вельможи, Придворных легкий рой из королевской ложи Плескали долго в честь великого творца. За ними вся толпа плескала без конца.
Неподражателен во легоньких твореньях, Каков величествен в мудреческих пареньях, Писал безделицы и сказочки точил Друзьям своим, начинены соблазном,
Всегда смышлен, сияющ, мил, Являя истину во одеянье разном. Такой-то нравится во обществе творец, Перебегающий все чувствований струны,
Который изжил бы во свете лета юны И сделался мудрец Волненьями Фортуны, Открывшими ему излучины сердец.
Умеет строить он свой голос важно, резво, И верный вкус и рассужденье трезво Хранят его пути, На высоту ли он иль хочет вниз идти.
Затем, что вить совсем другое балагурить, Другое -- умствовать в стихах. В издевошном письме, не мысля о вещах, Касаются их вскользь: и воля бедокурить
Двойными рифмами, на свой, однако, страх, Чтоб скуки через них не вышло удвоенья. Под защищением словца Проходят молнией пустые выраженья,
Полурисованны чертой изображенья, Уподобленья без конца. Таким-то тоном Пиянствуя, Шапелль, поддержан Башомоном,
Описывал свой путь В Шампанью. Но должно тростие свое перевернуть, Коль обратим его к учебному писанью.
Желает философ, Чтоб столько весу, сколько слов, Вмещалося в стихах простых и благородных, С своим предлогом сходных.
Чтоб слог исполнен смысла тек, От возглашения надменного далек; Чтоб мыслей правильны все были переходы И в полном виде их представлены доводы.
Но суд удобен всем: искусство тяжело. Посудим-ка себя, нахмуривши чело. Увы!.. я не сорвал без терний розу. Мое достоинство -- писать на рифмах прозу,
Без вображения, противу языка, Всечасно падая под критикову лозу. Осталось ли со мной сравненье виртуозу, Пленяющему слух движением смычка?
Его художество прекрасно, благородно; Мое -- удобно всем и слуху неугодно. Чтобы возвыситься, поэзия должна Из живописи быть с музыкой сложена.
Достоин Ариост идти с Паизиеллом, Но сельский скоморох достался мне уделом, Который, на гудке заставлен поскрыпеть, Мешает мужикам согласно песню спеть.
За чувствование, вселяющесь глубоко, За полный мыслей слог, за живописно око, За прелести ума и мастерство писать Должна пиитов честь в веках не угасать;
Но не за то, что рифм обилие имели И ими вещь облечь нестоющу умели. В стихе изломанном мысль добрая падет, Но стих есть только звук, когда в нем мысли нет.
Писать есть обще всем -- писать, как мастер, редко. Затем-то видим мы, что мелочи умов, Каков Гораций был, суть прелестью веков; Меж тем как книги в лист сжирает время едко
Иль оставляет жить для сраму их творцов. Пишите, коим кисть дала природа в руки И взор, чтоб облететь безмерной круг науки, Пишите, не боясь, что зависть станет грызть, --
Восторги ваши вам успехов суть поруки, Вселенной красота -- для ваших черт корысть.
Cookies on Poetry Cove