Видение | «В тот день, как солнцева горяща колесница...»

В тот день, как солнцева горяща колесница, Оставив область Льва, к тебе, небесна Жница, Стремится перейти в прохладнейший предел, Как ратай точит серп и желтый клас созрел,

Уж солнечны лучи вселенну освещали, А над главой моей сны легкие летали. И вдруг мне видится прекрасная страна, Где вечно царствует прохладная весна,

Где извиваются между холмов долины И смотрятся в водах высоких древ вершины. Близ рощи зрел себя: лавровый лес то был, Откуда старец мне навстречу выходил,

Со взором огненным и со челом открытым, В руке он свиток нес. С сим мужем знаменитым Я, робость отложив, вступил во разговор. «На сей священный холм взведи свой жадный взор, --

Сказал он. -- Здесь живут тобою чтимы музы. Доколе сон свои с тебя не снимет узы, Ты можешь в тайное жилище их войти. Пойдем, мои следы потщися соблюсти».

С благоговением я руки простираю Ко старцу мудрому и воздух осязаю. «Ты видишь только тень, -- вещает старец мне,- Со смертным телом в сей не можно жить стране.

И я был некогда во тленном вашем свете, Царицы бодрыя участвовал в совете, Ученьем услаждал труды гражданских дел, За то мне был отверст по смерти сей предел.

Ты мест сих насладись видением мгновенным». Вещая так, пришли к пределам сокровенным, В которых странствуют тьмы счастливых теней, Что лирным славились согласьем в жизни сей.

Там неразлучные Тибулл с Анакреоном. Там сладкий Феокрит беседует с Вионом. Там Сафу мне Лонгин указывал рукой (Так именуется путеводитель мой).

Как пчел шумящий рой, погодою прельщенный, Собравшись на лужок, цветами испещренный, Летает, сладкою добычей отягчен, Так зрится в рощах сих пиитов сонм стеснен.

Стезею тайною приближась, мы узрели Великолепный храм. Коринфски капители Высокий с легкостью поддерживали кров. Изображения пиитов меж столпов

Служили красотой пространных переходов. «Здесь, -- вождь мой говорил, -- пииты всех народов. Все современники верховные умы, И новых с древними не знаем распри мы.

Расинов образ здесь зришь возле Еврипида, С Эсхилом -- Шекеспир неправильного вида, Истолкователь мой со мною Буало, И Попа к нам в союз бессмертье привело.

Те, кои в жизнь свою внушались Аполлоном, Все удостоены сим общим Пантеоном, И часто музы зреть приходят их черты, Сбирая для венцов им свежие цветы».

Беседуя, вошли во внутренность мы храма, Где разносилися куренья фимиама, Который на верху треножного стола В одежде жреческой бессмертна нимфа жгла

Пред алтарем твоим, даров даятель, Гений! Четыре лика вкруг со тьмой изображений. По правой стороне твой лик был изваян, Божественный певец ахеев и троян,

Мелесов сын, Гомер: сияющ красотою, Не связан взор его телесной слепотою. Как пламень, сильный дар и слово, как река. В подножии его из адаманту дска,

В которой Ахиллес является с раскату И взор его побег влагает сопостату; В глубоку нощь Приам приходит, сокрушен, Ту руку лобызать, которой сын сражен.

Насупротив сего величественна лика Вергильев лик стоит: почтенья полн велика, Он внемлет, кажется, Гомеровы уста. Одушевляет взор небесна красота,

Сей -- вкус приличности, любезная стыдливость И Августовых дней сиянье и учтивость. Внизу на дске златой пылает Илион, Енеев зреть побег Дидона рушит сон,

И тени сильные, днесь тихи, после громки, Анхизов слышат глас Енеевы потомки. С Гомеровой страны, на третией чреде, Четыре лебедя, Олимпа посреде,

Торжественную вверх взносили колесницу. В ней Пиндар превышал всходящую денницу, Когда героев он хвалами восхищал, Премудрости учил, гордиться воспрещал.

Противу Пиндара являлся Пиндар россов, Краса отечества, бессмертный Ломоносов. Превыше облаков, скоряй летящих стрел, Со молнией в когтях взвивался с ним орел,

И лился глас рекой с верхов Рифейских снежных. В щите представлен Петр среди стрельцов мятежных, В полях, морях герой и первый из царей. Виденьем насладясь чудесных сих вещей,

Мой слух ко пенью муз, казалось, отверзался, Уже в святилище вступить я покушался, Как вдруг: «Остановись», -- сказал мне Аполлон, Сказал -- и храм исчез, оставил очи сон.