Для меня готова барка, Отправляюсь... Льву Сан-Марка Надо же отдать поклон. Этот Лев де са колон
На весь мир метал перуны, Покрывалися лагуны Кораблями разных стран, И коммерция ан гран,
И военные успехи, И искусства, и утехи Процветали а Вениз. Правил ей Консель де Дис;
Книги Бархатной вельможи, Королями были дожи, Был у них ле бусантор, Эн плашкотец, весь ан ор,
И на воду опускался, С морем дож когда венчался. Как подумаешь, гелас! Отчего не родилась
Я во время этих свадеб? Вот как рассуждаю: я-де б Тут вошла в ривалите С морем э де мон коте
Нарядилась бы сиреной, Газом ан аржан, как пеной, Окружилась бы -- и что ж? Может быть, мусье ле дож,
Видя и меня и море, Предпочел бы в этом споре Дамы белокурый лик А ла мер Адриатик!
Это дело сантимента! По Каналу де ла Брента, Что меж дач и как в саду Тянется депюи Паду,
Подвигаюсь понемногу; И вдруг крикнула, ей-богу, Удивилась: предо мной Море синее волной
Мне приветствует, играя, И, роскошно догорая, Солнце небо золотит, Запоздалая, летит
В дальней влаге небосклона, Исчезая, Гальциона! Как мечта о прежних днях Невозвратных, в небесах
Иногда нам засияет И в тумане исчезает! Но вот вдруг среди валов, Средь зыбей ряды домов,
Точно лебеди, всплывают, В золоте, в огне сияют Там и сям главы церквей! Помнится, дан «Л’Одиссей»
Говорит Гомер: из пены Выплывали так сирены И плескалися в волнах, И резвились при лучах
Догорающей денницы! Вот Гомеровы страницы Развернула мне Вениз, Из воды, ком юн сюрприз,
Вынырнула предо мною! Я и мыслью и душою Унеслась в те времена, Где так славилась она!
И весь быт ее, крамолы, Маскарады, баркаролы, Песни, ревность и любовь, Инквизиция и кровь --
Все так живо мне явилось, Будто бы вчера случилось, Будто бы при них была Я сама. Вот тут цвела
Красотою Дездемона; На челе ее корона Счастья, неги и любви -- Вдруг кинжал в ее крови
Омывает исступленный Мавр, отчаянный, влюбленный, Доверяясь клевете. Тут в безмолвье, в темноте
Заседала инквизицья, Преужасная полицья! Десять аргусов таких, Что не скроешься от них.
Тут иль Понте дей соспири, Где в тумане и в эфире Исчезали вздохи тех Жертв несчастных, что на грех
Инквизицьи попадались И в мешки ей зашивались И бросалися в канал. Вот здесь был тот карнавал
Знаменитый, незабвенный, Где со всех концов вселенной Отставные мажесте, Философы и боте
Собирались и гуляли, И друг с другом толковали Об утрате их корон. Вот, быть может, тот балкон,
Где красавица внимала Серенаде и давала Знак условный при луне О желанье промене, --
И красавица на воле, И красавица в гондоле С милым другом, но супруг Догадался... Для услуг
У него всегда есть бравы. Тасса между тем октавы При плескании волны Раздаются, и, полны
Страсти, неги, упоенья. Без заботы, без сомненья Едут ноз герез аман По каналу Малеман.
До Пьяцетты доплывает Их гондола. Тут гуляет Незнакомый домино; Подошел -- и решено:
Труп любовника в канале, Да и поминай как звали!.. Вот тут Дандоло плывет, Дож сокровища везет,
Похищенные у турок: Много золотых фигурок И четверку лошадей, Что стояли как трофей
А Пари у Бонапарта! Девятнадцатого марта Русский наш победный штык Выручил э сет антик,
И опять он на Сан-Марке! Тут свидание на барке Л’амперера Шарле Кен С папою; тут се кокен,
Как бишь их, ле кондотьери; Тут Марино де Фальери, Дож, за то, что накутил, Головою заплатил
За свою неосторожность. Но едва ли есть возможность Всё припомнить, не берусь Я за это. Барберус
Был, Фредерик был, Отелло И мамзель Бьянка, Капелло, Фоскари, мусье Тисьен Также был эн венисьен.
Поживем и погуляем, Так подробнее узнаем; Но теперь мы а л’отель Пристаем. Мусье Даньель,
Верно, приготовил ужин. Этот пункт довольно нужен! А демен ле рарете, Если бог даст ла санте.
Прехорошее начало: Уж дорогой закачало, Пока ехала сюда, -- Здесь по улицам вода!
Нет извозчиков шумящих, Этих «ванек», дребезжащих По избитой мостовой, Как у нас; иной порой
С ними, право, не до шутки, Не дадут заснуть минутки. Здесь всё по воде скользит, Так ничто и не шумит;
Все извозчики -- гондолы! Вместо криков -- баркаролы! Даже в них я узнаю Наше «баюшки-баю!».
Уж зато, лишь лечь успела, В ту ж минуту захрапела И проспала, а с’ке ди Харитон, жюск’а миди!
Тут спросила я котлету И пустилась на Пьяцетту И на пьяццу де Сан-Марк. Чтобы сделать ме ремарк,
Прямо ривой де Скьявони, Я а пье дошла к колонне, Где известный лев стоит Де Сан-Марк; престранный вид --
Лев поджарый и крылатый, И работы небогатой, Бронзовый, с большим хвостом, Бедный, и его сет ом,
Что глотал имперьи, троны, Приказал стащить с колонны И увез к себе в Париж. Там он проторчал, как шиш,
Для каких-то странных видов, Перед Домом инвалидов; Но при мире возвращен, И опять сюр ла колонн
Он постановлен в Венецьи; Как палладьюм древней Грецьи, Здесь красуется теперь Этот баснословный зверь.
Но колонны две -- сюр л’отр Теодор стоит л’апотр, Также очень нехорош. Но л’ансьен Пале де дож
Здесь внимания достоин; Он готически построен, Богатейшею рукой; Точно, вид его такой,
Что задуматься заставит И Венецию представит Как владычицу морей, Во всей славе прежних дней.
Эти дни давно минули; Но вы точно заглянули, Так сказать, ком ву вуле, В старину пар се пале!
Вот и пьяцца де Сан-Марко. Как блистательна, как ярко, Смело поражает взор Эта кирка, вся ан ор!
Род аламбры, иль мечети; Вдохновенье Каналетти Здесь понятно, и оно Славно как передано
Его кистью несравненной; И почти во всей вселенной Вы найдете се табло. Отражение дан л’о
И эффекты перспективы В них особенно красивы. Но Сан-Марк и сам собой Бесподобен -- золотой,
Весь почти из мозаика, Вкруг чудесного портика Много греческих икон -- Это знак, что наш закон
Всюду царствовал, бывало. Но меня что восхищало -- Это сюр ле метр отель Эн табло времан тель кель,
Как Успенского собора! Не могла свести я взора Умиленного с него, И для сердца моего
Так повеяло отчизной, Что дохнула новой жизней, Из чужбины я душой Вдруг перенеслась домой;
Так понравилась картина, Что шедевры Сансовина Проскользнули, будто их Не бывало; целый стих
Здесь по-гречески написан, Но по-гречески, зи висен, Я не знаю, лон-лакей Также мой не грамотей,
Так осталось непонятно; Но однако же приятно Видеть прев, что в старину Здесь молились, ком ше ну,
И я тоже помолилась! Тут на площадь воротилась; Площадь чудная, кругом Будто бы один лишь дом,
Так похожи все фасады; Неразрывные аркады, Как старинный коридор Д’эн куван, прельщают взор
И всю площадь окружают; Венецьянские гуляют Денди тут э ле боте; И находят д’енкоте
Лавки, то есть магазины, Богатейшие витрины; А де л’отре де кафе Щегольские тут а фе;
Удивительно красивы Здешние прекуративы (Так зовут се батиман); В старину, пробаблеман,
Весь казной он занимался, А теперь купцам достался Большей частью; с’ет эгаль, И казенного не жаль,
Иностранцам особливо! Развевались горделиво Здесь на трех больших шестах, В честь республики и в страх
Всем врагам ее, бывало, Знамя три, но их не стало, А торчат одни шесты, И особой красоты
Пьедестал их префигурный. Редкостью архитектурной Я считаю этот род, Как бы вам сказать, ворот,
Что к аркадам примыкают Вер Сан-Марк и составляют От Пьяцетты перспектив. Хоть они эн пе массив,
Но довольно благородны; Два арапа превосходны, А над ними де часы, Где фигурки для красы
Представляются, но скверно, Что идут они неверно, Беспрестанно отстают, Говорят, или бегут;
Знать, давно их не чинили. В из-а ви тут Кампаниле, Колокольня де л’эглиз; Как войдешь наверх -- Вениз
Вся видна перед тобою, Окруженная водою, Все каналы, ту ле ке, Острова и вдалеке
Даже горы Апеннины Или Альпы, и картины Лучше нет, когда она Пар ля люнь освещена!
Или утренней зарею, Как за дальнею горою, Разогнав туман и пар, Солнце, точно как пожар,
Вдруг покажется и рдеет! Вся окрестность пламенеет, И все куполы церквей Золотятся от лучей!
Чтоб удобнее всходили Вплоть до верха Кампаниле, Вместо лестницы покат Здесь устроен, и ганц глат!
Хоть верхом ступай, пожалуй, Нет опасности и малой; И сначала се тре ге, Но ужасно фатиге
Я была, когда взобралась, И насилу отдышалась. Что за множество шпилей, Купол, кирок, де палей!
Что за множество каналов, Островов, мостов, кварталов! Город -- хоть куда табло! И сидит себе дан л’о,
Среди волн, и мало горя! Точно как владыке моря Покорилася вода! Но что стоило труда
Овладеть стихией влажной? Это подвиг очень важный! Я спустилась сюр ла плас И пошла пур прандр юн глас
И оршада два стакана Под аркады у Флорьяна. Знаменит кафе Флорьян! Все народы де л’Орьян,
Турки, греки, персияне, Его гости и крестьяне Платят просто редеванс. Здесь в Венецьи л’элеганс
У Флорьян сидеть и кушать Шоколад, де глас, и слушать Музыку, что всякий раз Здесь играет сюр ла плас,
Зорю бьют когда австрийцы. Дамы, дез-абе, девицы Тут сидят -- немудрено! Это общий казино!
И разубран он прекрасно И внутри; по мне, напрасно, Потому что все сидят У дверей и не глядят
В комнаты, но англичане Тут всегда на первом плане, Уж воля де гранз-уазо! Я видала их оз-о.
Разве лучше, чем другие? Даже хуже, и иные Так торгуются, что страх! Но об этих пустяках
Что и говорить! Флорьяна Не узнаешь без изъяна! Но он был ами де кер Де Канава ле скульптер;
Был Флорьян подагрой болен И всегда страх недоволен, Как сапожник приходил, Мерку снять с ноги просил;
А без мерки шить -- такого Нет и мастера. Канова, Чтобы положить конец Горю друга, взял резец,
Изваял его он ногу И тем прекратил тревогу. Ту ле де давно уж мор -- И кондитер, и скульптор,
Но нога цела доныне! И быть может, в честь святыне Так Флорьян и визите. Вот еще кюрьозите:
Вся покрыта голубями Площадь здесь, и над шпилями, Сюр ле дом, сюр ле корниш, Ты куда ни поглядишь,
Голуби сидят; сначала Видела -- не понимала Я, откудова взялись Эти массы а Вениз!
Но мне это объяснили. Как парту, в Итальи были В старину боку д’юзаж, Что исчезли, и нельзя ж
Иначе, здесь в воскресенье Вербное обыкновенье Было кучу голубей Выпускать из всех церквей,
Привязав сперва бедняжке К каждой лапке по бумажке, -- Полетят д’абор, и вдруг Все попадают; вокруг
Тьма народу ожидает И упадших собирает, И несет к себе домой Как раздачу, но порой
Голуби освобождались От бумажек, разлетались И почти все сюр ле дом Де Сан-Марк, махнув крылом,
Собирались и сидели. Тут уж тронуть их не смели -- Место свято. И народ К ним разнежился; и вот
Раз на сходе положили, Чтобы их на счет кормили Де ла виль э де л’эта -- Благородная черта!
Но хвалена свыше меры, Потому что пансьонеры Голуби, депюи се жур Расплодились чересчур
И, бывало, прилетают, Куда только пожелают, Кушая, ком де шануан, Здесь казенный авуан.
Сядут иногда коломбы Пресвободно на те Пломбы, Под которыми дез ом, Сокрушаясь дье се ком,
Лет десятка два и боле Угнетаются в неволе! Справедливо ли оно? Прекратилося давно
Здесь народное правленье: И в обычьях измененье, И в коммерции д’алор, И Венеции с тех пор,
Тур а тур, д’абор французы, Там австрийцы дали узы; Ле патриотизм слабей, А всё кормят голубей!
И одним им, может статься, Нет причины сокрушаться, Что не та уже Вениз, Что была о тан жадис.
Cookies on Poetry Cove