Вот Флоренцья; ветюрине Показал уж мне Кашини, Лунго л’Арно, катедраль И Палаццо гранд дюкаль.
Славный город! В нем искусства Изощряют наши чувства. Мостовая как паркет, Но в трактирах места нет:
Заняли все англичане. Видно, в лондонском тумане Не сидится им, и сплошь, У кого есть только грош,
Все переплывают море, И ну ездить! Право, горе Вояжерам прочих стран От проклятых англичан!
Вот въезжаем, перед нами Триумфальный арк с орлами, А подальше; кор де гард И таможня. Прене гард,
Господа контрабандисты, Щеголихи и модисты! Всё расшарят а ла порт. Нет, взглянули на паспорт
И пустили в путь-дорогу; И признаться, слава богу, -- Я устала, э же фен: Через эти Апенен
Едешь, едешь и устанешь, И кусочка не достанешь, Червяка чтоб заморить. Если по антре судить,
То в Флоренцьи некрасиво, Пустыри одни; на диво Дом, другой кой-где стоит, Но и то прежалкий вид,
А уж далее, так чудо! Всё палаццы, и как блюдо Мостовая, фонари -- Что твой даже ле Пари!
Целый вечер провозилась И едва-едва добилась В третьем пьяне у Гомбер Эн картье довольно шер,
И ужасно как высоко, Мне оно женан ун поко: Часто я должна сортир, Все музеи паркурир
Мой проект, моя идея. Я спросила лон-лакея -- Мне явился Рафаэль, Лон-лакеев ле модель,
Эн жени, эн иммортель! Наизусть поэтов знает, Про картину рассуждает, Как первейший конесер,
Словом, сущий профессер! И всегда на комплиментах, А шеваль на сантиментах Деликатства -- паричок
И премодный сюртучок. Мы с ним тотчас положили, Чем начать,и рассудили Всего лучше, ква к’он диз,
Комансе пар лез-эглиз. И пустились что есть мочи, Вплоть до кирки Санта Кроче, Потому что л’он м’а ди,
Что их ровно а миди Всякий день здесь затворяют И уж больше не пускают Опоздавших в божий дом!
Подыми они содом, Раскричися, инфеличи -- Всё равно, такой обычай! Мы поспели, я вошла,
Но снаружи я почла Кирку ту большим амбаром И подумала, что даром Так спешили мы поспеть,
Верно, нечего глядеть. Но напрасно так судила -- Эта кирка восхитила Мои чувства, и не раз!
Всей Флоренции префас В этой кирке, все гранд-омы, Что в истории знакомы, Особливо де Флоранс,
Пур лез-ар и ле сиянс, Собраны тут в монументах; И в раздумия моментах Ты летишь душою вдаль.
Всей истории скрижаль Будто б пред тобой развита! Этих монументов свита Точно отзыв старины!
Вот здесь с правой стороны Мишель-Анж -- великий гений! Я готова на колени Перед ним. Аршитектюр,
Живопись э ла скюльтюр -- Всё ему далося в руки, И искусства, и науки Увенчали молодца,
И он носит три венца. Это всё изобразили В монументе -- посадили Три статуи грустных баб:
У одной в руке масштаб, Эта первая фигура, Должно быть, Архитектура, У другой в руке резец,
То Скульптура; наконец, Живопись сидит в вуали, Погруженная в печали, Приуныв и говоря:
«То была моя заря!» Мишель-Анж, Андрей дель Сарто, Рафаэль, род Бонапарта На холстине для Мадонн, --
Все исчезли, ту с’ан вон. Рядом тут великий Данте. Много о его таланте Написали, он поэт
И философ -- слова нет, Его плохо понимают, Но зато как уважают! На плиянте он сидит
И с отвагой говорит: «Онорате иль поэта!» -- И тут вырезано это. Тут Алфьери ле тражик!
Монумент его велик И украшен медальоном! Но я подошла с поклоном К Макьявелю. Кель гранд-ом
По истории, и ком Сочинитель и писатель! Медичисов был приятель, Делом правил и писал.
Подноготную всю знал Государей и народа, А в семье не без урода! Был пронырлив и хитер
И ужасно как остер. Прежде просто им бранились, Наконец все согласились, Что сон пренс и се декад --
Ключ политики и клад! Три, четыре мавзолея Я прошла де Галилея. Математик, астроном,
А кому он незнаком? Кто во времена ученья Не отдал ему почтенья, Как начальнику планет?
Тут висит его портрет. Я колена преклоняю, Как душою вспоминаю -- Эта борода, се не
Молвили земле: «Турне На себя и вокруг солнца, Вкруг тебя же, род червонца, Вертится пускай луна,
Звездами окружена. Ты же, солнце, ты ни с места, Ни на шаг из-под ареста, Средоточье будь миров».
Вот тут вся, в десятке слов, Галилеева система. Для меня оно проблема, Как он это отыскал?
И чем это доказал, Мне б спросить его хотелось. Впрочем, что бы ни вертелось -- Солнце, месяц иль ла тер,
Се не сон па ноз афер. Кирка Кроче небогата Ан табло, а простовата. Одна только есть шапель
Де Сибиль, довольно бель, Вся лаворо Тинторетто, Но она, как род секрета, Заперта пур ту ле жан,
У кого н’е па д’аржан; Я вошла, и за три поля Предоставлена мне воля Любоваться по углам
Этих четырех вьель фам Лицезреньем и плафоном, И кустоде мне с поклоном За такую багатель
Настежь отворил шапель; Точно из стены выходят Ле Сибиль и страх наводят: Упадут, того гляди,
А плафон ле паради Очень живо представляет, Книгу Моисей читает, И нога его торчит.
Но пора! Хочу плю вит Добежать до Аннонсьяты! Орнаменты в ней богаты: Есть картины э де фреск,
Один очень романеск -- Это ла Мадонна Сакка. Был ужасный забияка, Волокита и нахал
Андрей Сарто -- бушевал И на съезжу попадался Очень часто иль скрывался От квартальных здесь и там,
Больше ж по монастырям, Потому что не входили Никогда в них алгвазилы. Раз он как-то накутил;
Аннонсьяты приютил Монастырь его на время, Но чтоб был он тут не в бремя, Братья положили так,
Что дадут ему эн сак Де пшеницы за Мадонну, От полицьи оборону, И квартиру, и дине,
Чтоб ее им на стене Написал с большим искусством, И с экспрессьею, и с чувством. Он исполнил договор.
И теперь иль фрап анкор, Этот фреск. Как бы живая, Чтенью Йосифа внимая, Ла Мадонна так глядит,
Будто с небом говорит; Благодать и вдохновенье В ее взорах, откровенье Отражается на ней;
Смыслу горнему речей Она верит с удивленьем; Это всё с большим уменьем Начертал он, пре д’эн сак,
Чтоб оставить людям знак, За какую, дескать, цену Расписал он эту стену. Фрески есть еще его
Тре фаме; и для того, Чтоб дожди их не стирали, Их окошками забрали. Тут представлен Сен-Филипп:
Гром разбойников зашиб, А он ну скорей в монахи, И стоит тут без рубахи! Тут творит он чудеса;
Но чтоб описать ту са, Книги б целой недостало. А хорошего немало В Аннонсьяте есть анкор;
Право, разбежится взор, Как начнешь смотреть картины, Арабески, пурпурины, Лапись, лаззули, колонн.
Более всего плафон Мне в куполе показался; Тинторетто постарался В нем представить, л’он м’а ди,
Весь дю Данте «Паради», Все те круги, где, внимая Беатриче и гуляя Мыслью творческой за ней,
Добродетельных людей Он нашел на первом плане, А повыше и в тумане Лез угодник, ле мартир,
О которых знает мир, А повыше -- неизвестных Там пророков тех чудесных, Там всё воинство небес,
И уж выше не долез -- Дым розе, но мне досада: «Рай» его не стоит «Ада»! «Ад» чудесен, «Пургатор»
Уж совсем н’е плю си фор, А в раю так просто скука! Мез-он ди, что в том и штука. В Мишель-Анжа ла мезон,
(И времан авек резон) Я пошла из Аннонсьята. Я считаю, что два брата -- Релижьон э ле жени,
И господь нас сохрани, Чтоб их люди разделяли, Мы б тогда сейчас пропали. Мальчик рыжий, босиком,
В куртке, отворил мне дом И сейчас повел в салоны. Там все стены и плафоны Представляют ряд картин,
И во всех сюжет один: Мишель-Анжа похожденья Вплоть до самого рожденья -- Как его журила мать,
Как учился рисовать, Как докладывал Браманте Папе о его таланте, Как ле пап его призвал
И ему работу дал, -- Одним словом, всю исторью. Как представил он меморью О постройке де Сен-Пьер,
Как вдруг стал он милитер, Начал строить фортересы, Как послом он интересы Медичисов защитил.
Мальчик тут меня впустил В Мишель-Анжело покои. Все поэты, все герои, Ом д’эта и де сиянс,
Коими славна Флоранс, Тут расставлены рядами, И назначено словами, Кто такой и чей портрет.
Мишель-Анжа кабинет Тотчас прямо из столовой, Ни одной нет вещи новой, Всё, что он употреблял:
Кисть, которою писал, С красками его палитра, И резец, и два пюльпитра, Се десен э се табло,
Се статю, сон пот а л’о, И лохань, и полотенце. Тут пошла я в Сен-Лоренцо. Это храм де Медичис,
Козм, Лоранс и Леон Дис! Тут вам монумент воздвигнут, И ваш гений тут постигнут! Он роскошен и велик,
Флорентийский мозаик, Изразцы из пьетра дура, Его стены э фигура Точно римский Пантеон,
С дюжиной больших колонн, -- Пышность, щегольство, богатство! Постигаю святотатство В этой кирке, с’е си риш,
Что охотно сохранишь! Но еще работы бездна, И попытка бесполезна, Когда будет ашеве.
Поглядела э же ве В катедраль и к Батистеру, Этим дез-эглизов меру Я исполню э плю тар
Погружусь дан ле боз-ар. Катедраль, большое зданье, Может обратить вниманье, Ком эн монюман готик,
И еще как мозаик Разных мраморов, заметим, Что оно должно уж этим Быть Флоренцьи катедраль,
Ибо главный здесь траваль Мозаик из пьетра дура. Недурна архитектура, Но по мне, для красоты
Слишком много пестроты, -- Этим только недовольна. Кампаниле, колокольня, Хороша, ме л’ентерьер
Мог бы быть эн пе мельер, Здесь безвкусье изумляет! Любопытный тут гуляет И не видит ничего!
Де геро сюр де шево, В барельефах, в стены вбиты. Но они чем знамениты, Кто они? Же не се па!
Но не я одна глупа: И кустоде их не знает, Хотя надписи читает Он от скуки иногда.
Но что стоит здесь труда И вниманья аматера, Это двери Батистера. Тут ан бронз, и кель десен!
Говорят, их Константен Заказал и сам поставил А Бизанс; сюда ж доставил Их какой-то Медичис --
Труа, Катр, у Сенк, у Сис. Я всегда преданьям верю, Вресамбланса их не мерю. Говорят, а Сент-Софи
Двери были, са сюфи. Батистер, как риги, круглый, И в стенах такой же смуглый, Как они: две-три шапель,
Посередке юнь купель Де порфир, резьбы прелестной, И из мрамора чудесный Эн Сен-Жан, так бел, так чист,
Что зовут его Батист. Ну, вот, с кирками я квита После этого визита! «Нет, -- сказал мне Рафаэль, --
Есть еще Мари Нувель, Хоть ее вы поглядите. Я спешу в Палаццо Питти, Но ее как миновать?
Будут люди толковать, Что ваш проводник зевака; Осуждать народ собака, Потеряю всю пратик».
Согласилась я, и вмиг, Лишь вошла, дух л’о д’лаванда, Флер д’оранжа, пат д’аманда Нас совсем ошеломил!
Тут в углу монах цедил Из-под крана что-то в склянку, Тот с помадой держит банку, Тот воронку, тот пузырь!
Это что за монастырь, Больше вроде магазина! Я б дала им Жан-Фарина Иль мусье Корбе Пероль
В командиры, ма пароль! Так как были мы вичини, То отправились в Кашини, Где сбирается бо монд.
Я во фьякре, э же гонт В щегольском таком хаосе. Дама, в розовом бурносе, ан купе, за ней шасер,
А при дверцах аматер Старичок щеголеватый И, как видно, пребогатый, На лошадке, в парике,
И с лорнеткою в руке. Тут другая дама, в шали: Иль в раздумье, иль в печали, Так мила, так хороша,
Как виденье, как душа! Вся воздушная, сквозная, Интересная, больная, Но высокий стройный стан --
Он дире ке се Диян; И у ней за экипажем Эн шасер с большим плюмажем. Видно, здесь юзаж такой,
И довольно щегольской. Вот еще шасер в коляске, Дама, в бархатной повязке, Хороша, как майский день;
И сама я стала в пень И в нее как будто въелась, Очень, очень пригляделась! Щеки как огонь горят,
Взоры точно говорят -- Но за всё, про всё смеется, И жеманится, и жмется, Кажется, эн пе кокет.
Молчалив ее сосед, Но собой весьма недурен, Только несколько нахмурен, Особливо, кант эль ри,
Должно быть, се ле мари. Вот еще шасер, бурносом Драпируясь, с длинным носом; Белокурая мадам
Тут сидит, а по бокам Кавалеров скачут группы. Пыль столбом от них -- как глупы! Вот еще шасер -- о нет!
Этот иначе одет: Это просто род лакея. Светло-бурая ливрея, Эполеты, аксельбант,
Как наш русский адъютант; Катре дам, и все фигуры Как одна, все белокуры, Тирбушонами висят
Волоса, они сидят, Улыбаясь, и толпами Вкруг ландо их, с бородами И с бадинькой, де франсе
Делают лез ампресе. Тут несется, как бригада, Англичанок кавалькада, А за ними а шеваль
Их супруги. Очень жаль, Что мне не далась питтура: Славная б карикатура! Вот летит кабриолет;
В нем, по-английски одет, Длинный денди, сухощавый, Юн барбиш и ус кудрявый, Шляпа а ла Боливар,
И во рту торчит сигар. Вот ландо -- ковчег потопа -- Из трактира де л’Европа: Англичан в нем юн фамиль --
Мать, отец, де фис, де филь; Как они в нем поместились, Же н’се па, но так стеснились, Как бочонок де сельдей.
А на козлах -- лон-лакей! Вот еще ландо не уже, Только старее и хуже, И сидит, прижавшись тут,
Дама -- точный лилипут, Краснощекая, глазами Так и вертит; между нами, Хороша, но тре мешант,
Впрочем, очень элегант. Муж, бедняк, пешком гуляет, Дама просто не пускает С ней сидеть дан л’экипаж,
Дескать, се не па л’юзаж. Англичанин превысокий Разъезжает одинокий На большом аргамаке
В светло-сером сюртуке; То поклоны посылает, То к каретам подъезжает, То сигналы подает,
То прохожим руки жмет; Всем знаком он, всем приятель И всех барынь обожатель. Множество орижино
Повстречались с нами, но Вот достигли середины, Где построены Кашины; В этом месте, се л’юзаж,
Дамы дан лез-экипаж, Кавалеры пешеходы -- Все жрецы богини моды -- Массой, группами стоят,
Меж собою говорят, Точно будто бы в гостиной; А наш англичанин длинный Так и рыскает, то к той
Подъезжает, то к другой Иль коляске, иль карете; У него одно в предмете, Чтоб сказал о нем народ,
Что воля л’ом а ла мод! Но пора, уж час обеда; Продолжится здесь беседа Тре лонтан, а должно мне
Шез-эн рюс еще дине. Его ласки, хлебосольство Заменяют нам посольство, Что недавно сюприме.
Всеми здесь он эстиме -- Родине, царю и богу Он принес на жертву ногу Среди ратных непогод,
Нам же руку подает На чужбине, и как дома Мы у этого брав ома. Добрая его жена
И любезна, и умна. Поступь точно королевы, И улыбка милой девы. Мастерица угощать,
Знает каждому сказать Слово именно родное; Всё семейство золотое: Дочка юностью цветет,
Точно пеночка поет, И танцует, как харита! После долгого их битта, Я прочла им мон журналь
И нашла, что па тро маль. Тут в театр меня позвали Дан лер лож, а там давали Люкрес Боржья -- с’эт юн фам
Пренадменная, санз ам, Яровитая, как львица, И большая баловница И бесстыдница, тужур
Дез-энтриг э дез-амур; Муж ее какой-то дука. Но вот матерям наука: Ею сын абандоне
Был в далекой стороне, Там и вырос, и явился А Вениз, и полюбился Страшно а мадам са мер,
И чуть-чуть... ме сет афер Вдруг иначе обратилась: Целая толпа вломилась Дан ла саль и ну ругать
Слишком влюбчивую мать... Сын ее возненавидел. Дука это всё увидел, Ревность овладела им,
И затеял он эн крим. Сына мать спасти успела В первый раз, но закипела Гневом, местью а сон тур,
Потому что балагур Кто-то де сон ном с отвагой «Б» сорвал своею шпагой; Распознать он не пю па
Ле фотиф дан ла толпа; Всё равно -- фотиф и правый -- Пусть погибнут! И, отравой Растворив вино и суп,
Созвала она всю труп, Всю толпу на пир, в надежде, Что сон фис уехал прежде И что тут его уж нет;
Но он, бедный, на обед Вместе с прочими явился, Понаелся, понапился Во всю волюшку, и вот
Заболел его живот, Резь и судорги, и крики, Прибежали доместики, А за ними и она,
Адской радостью полна; Входит, и кого же зрит? Родного Сына, при смерти больного! Ну терзаться, ну рыдать!
Сердце говорит, что мать -- И свое сгубила чадо!.. Ништо, ништо, так и надо! Не жалела о чужом --
Пусть же плачет, поделом! А пропели так, что чудо! Но и спать мне лечь не худо. Я боюсь, что будет мне
Боржья грезиться во сне И проклятый этот дука, Точно ребятишкам бука. Если б я была король,
Я б велела, ма пароль, Для здоровья, для морали, Чтобы по утрам давали На театрах эту блажь:
Оно было бы плю саж!
Cookies on Poetry Cove