Я порядком отдохнула У Флорьяна и взглянула, Ан пасан, на всё, так что ж? Я теперь Пале де дож
Рассмотреть могу подробно. Говорят, что бесподобно Всё внутри, и слова нет! Уж судя пар ла ложет,
То есть по сеням швейцара, Не жалели здесь товара И искусства; са паре Еще больше на дворе.
Барельефы тут и группы Де статю, но только глупы: Все почти де нюдите, И смотреть, ан верите,
При людях, так даже стыдно! Всё так натурально видно! Нехотя опустишь взор. Две ситерны есть анкор
Пребогатые. Писали, Что, когда их запирали, Без воды была Вениз, -- Это просто де бетиз!
В каждом доме есть и краны, И колодцы; но романы Дан л’истуар, и не греша, Как ле бер дан ла каша,
Прибавляются для вкуса; И я доказать беруся, Что иной бы не читал Ввек исторьи, если б знал,
Что в ней нету аллегорьи. Но вот памятник исторьи Настоящей налицо: Здесь парадное крыльцо,
Эта лестница гигантов, -- Как урок для интригантов, Тут стоит она; на ней Сколько сгинуло людей,
Расскажу без комментарий: Архитектор Календарий Ее строил, и дворец Им же начат, но хитрец,
Сколько видно, был замешан В революцьи и повешен. И Фальери, сам ле дож, Основатель, на вельмож
Напустил народ; схватили Бедняка и отрубили Голову ему за то, По ступеням осито
Обезглавленное тело Кубарем здесь полетело! Мусье Байрон, ле поэт, Тут трагедии сюжет
Отыскал, любовь прибавил, И событие прославил, И приплел тут свой роман. На крыльце лез орнеман,
Всё работы Сансовипа; Друг Тицьяна, Аретина Этот славный был скульптор. Тут, пройдя эн коридор,
Очутилась я в салонах. На стенах и на плафонах, Ты куда ни обернись, Ан персон мадам Вениз
В виде греческой богини Или древней героини! Юн эспес д’апотеоз: Говорит она, эль коз
Со святыми и с богами. Вроде свиты этой даме Ле вертю, э ле грехи, Все поэзьи чепухи,
И амуры, и наяды, И все бредни «Илиады»... Ох, уж этот мне Гомер! Народил тан де шимер
Сочиненьями своими, Что иные, вслед за ними, Гиль такую уж несут, Что и сами не поймут!
Но достойно замечанья, Что все здешние преданья, Юн истуар почти комплот, И Тицьян, и Тинторет
Здесь Венецью исписали. Тут Чиконья начертали, Как послам дает одьянс; Тут надменную Бизанс
Дандоло берет осадой; Тут с великою досадой Отступает де Бергам Ле дюк д’Эст, а дальше там
Дож Марино де Гримами, Вверх подняв ле дуэ мани, Пред Мадонной а жену; Благодатную жену
Марк с святыми провожает И как будто наблюдает За Венецьею с небес. Как хорош Поль Веронез!
Здесь Европы похищенье, Пресмешное приключенье: Был Юпитер эн курьер, Как известно, аматер
И интриг, и амуреток, Соблазнитель всех кокеток И хорошеньких девиц, И замужних молодиц.
Раз он ужас как влюбился В одну нимфу; как ни бился, Ничего достичь не мог, Но, как баснословный бог,
Дар имел он превращаться: Чтобы легче, знать, добраться, Форму принял он быка. Уж такого дурака
Я никак не понимаю. Часто я сама страдаю, Хочется того, сего, Но, как сердца моего
Похотенья ни суровы, Всё б я не пошла в коровы. Здесь у всякой залы есть Свое имя, верно в честь
Прежнего употребленья, Важности и назначенья. В первой зале, говорят, Был Венеции Сенат,
Трибуналы,того ради Назвали ее Прегади. Видны тут еще ле сталь, Стулья де се трибюналь,
Где сенаторы садились; Если б и теперь явились, Хоть сейчас опять садись. Это -- ле Салон де Дис,
Где тираны заседали; С трепетом здесь отворяли В старину, чай, эту дверь; Здесь гостиная теперь.
Это зала де Буссола, Где известная ла гола Дель Леоне. Де се тру Выбирались поутру
И записки, и доносы, И тогда уж шли допросы, Истязанья и тюрьма. Пребольшая кутерьма!
Это зала еще Педжьо, И зовут Анти Коллежьо. Посмотрю теперь ле пюи -- Тут чуланы ожурдви,
Прежде были казематы. Но тюрьмами здесь богаты: По всей крыше, ту дю лон, Расположены ле плон.
Пелико и Казанова Тут сидели; но я снова Говорю, что де бетиз Написали про Вениз:
Что уж тюрьмы так ужасны, Для здоровья так опасны, И сидеть нельзя никак -- Это просто де чердак!
Но пора домой обедать, Кухни здешней поотведать, А потом не худо мне Прогуляться при луне,
Мысль осуществить поэта: Ла «Блондин’ин Гондолета». Мой обед был небогат: Только съела а ла гат
Вермишели две тарелки Да еще две-три безделки: Эн каплун, авек дю ри, Штучек шесть де пуасон фри,
И полблюда макаронов, И десятка два маронов. Тут с Анетою сошла И гондолу наняла:
За весь вечер т ре дукати. Описать ее уж кстати: Лодка очень недурна, Домик черного сукна,
Дверцы, окна и розеты, Кузов траурной кареты. Посередке дю бато Спереди большой куто,
Иль топор, или секира, Для красы и для плезира, -- Потому что никакой Нужды нет в нем, над водой
Он торчит, не прикасаясь, Но, меж барок пробираясь, Он опасностью грозит, Для того, знать, и прибит,
Чтобы барки сторонились. В домике мы поместились, Спереди стоит один Гондольер, но господин --
Задний гондольер в гондоле, И в его единой воле Амбаркацья: се ле шеф. Только Тассовский напев
Позабыли гондольеры, Это жалко. Я той веры, Что их песнь была чудна Здесь в то время, как луна
Блеском дивного сиянья Обдавала эти зданья, Что так дышат стариной И заснувшею волной
Отражаются в канале, Как мечта в туманной дали О счастливых жизни днях. Неприятности, и страх,
И заботы миновались, Только чувства те остались, Что запали в глубину Наших душ и старину
Так всегда для нас чаруют, Живописно так рисуют, Что и нынешней беды Затираются следы.
А здесь Тассовы октавы Отголоски были славы, И любви, и всех затей, И забав минувших дней;
Смерть Клоринды ин таль форма: «Пасса, пасс’ э пар ке дорма!» И Армида, и Танкред, Весь волшебный этот бред,
И интриги,и батальи Все богатырей Итальи. И как часто под шумок Этих песней в уголок
Прятался иной приятель, Венецьянки обожатель, И давал условный знак О свиданье, так иль сяк,
Только, друга ожидая, Венецьянка молодая Вдруг являлась на балкон. Между тем сюр ле мем тон
Гондольеры продолжали И октавой усыпляли Стражей, нянек, ле мари! Право, как ни говори,
Я б сама была готова Здесь забыть про Курдюкова И француза с бородой, Будь он только молодой
И наружностью приятен, Полюбить; но мне понятен Меж гондолей и октав Маленький фот д’ортограф,
По каналу всё палаццы Дей Гримани, дей Дурацци, Мочениго, Дандоло Отражаются дан л’о,
Точно отклики былого! Правда, видишь у иного Вместо окон де лубки: Отслужили старики,
И не то, что прежде были, Но, однако ж, сохранили Отпечаток старины. Красноречия полны
Их затейные фасады, Арабески, колоннады, И когда на них глядишь, Далеко мечтой летишь;
Тут мелькают куртизанки, Их ужимки, их приманки, Тут сидит надменный дож, Тут вострит в потемках нож
Муж ревнивый, исступленный, А тут крадется влюбленный Неприметно от него И свиданья своего
Достигает невредимо! Но что невообразимо, Это роскошь дез-эглиз. Всякий раз, когда Вениз
Карой неба угнеталась И над нею разражалась Неожиданно напасть, И чума, разинув пасть,
Город весь опустошала И свирепая гуляла Меж испуганных людей, Вера пробуждалась в ней!
Храмы ею воздвигались! И как памятник остались Для потомства, и поднесь Мы любуемся им здесь.
Кьези так Делла Салуте, Где расписаны на вуте Язвы все, так Редактор Пышностью пленяют взор.
Далее плывет гондола, Тут армян и дом, и школа, А тут Лидо, и канал Заключает арсенал,
Где готовились оковы От Венеции суровой Всем соседним племенам И откуда по морям
Флот, могучий и крылатый, За добычею богатой Отправлялся в старину, И сердитую волну
С пеной мутной и зеленой Рассекал стрелой каленой. Тут хранится бусантор, Но не пышный, тут ан ор,
Как он древле красовался, Остов лишь один остался, То есть руль, бока и киль. Этот остов -- де ла виль
Мне судьбу напоминает И исторью представляет: Как Венецья, бусантор Испытал ле ку дю сор!
Тут коллекцья, род собранья Инструментов истязанья, Выдумки Итальи злой: Ключ с отравленной иглой,
Верности замок ревнивый, Ну, набор пренекрасивый. Я, однако же, Вениз Осмотрела, куа к’он диз,
Вдоль и поперек. К обеду Нынче в Местер я приеду И пущусь вояж опять Сухопутно продолжать.
Но, наверно, где ни буду, Я Венецьи не забуду! Нет... в душе впечатлена. Как любовница, она.
Cookies on Poetry Cove