Сон мой был весьма спокойный, И звонили уж к достойной, Лорске же ме сви леве. Вит оделась э же ве,
По совету лон-лакея, В лез-офис, где галерея Медичисов; целый час Лезу, лезу! Добралась!
Отворяются мне двери, И всё бронзовые звери. В вестибюле (род сеней) Пара бронзовых свиней,
Лошадь, волк, олень, собака, Бюсты старые, род брака Разных древностей, гранз-ом, Медичис Лоран и Ком.
Но, по мне, весьма недурно Этот бронзовый Сатурно Тут представлен; он, злодей, Собственных своих детей
Ест, как будто бы жаркое, А Сатурно что такое-- Время просто, се ле тан, Ки деворе сез анфан!
Время, точно, всё рождает И оно ж всё поглощает: Политику, лез амур, Славу, знатность -- тур а тур
Появилось, засияло И как будто не бывало. Время, как обжора, ест Что найдет, э кес к’иль рест?
Эту притчу я считаю Презатейной. / Вот вступаю В галерею. Саркофаж, Кажется, дю моен аж:
Гроб барона или папы, Трости, зонтики и шляпы Вкруг его, ком юн гирлянд, И при них стоит драбант
Ан ботфорт, в плюмаже, с шпагой; Посетителям с отвагой Раздает он номера; Но растолковать пора,
Что такое галерея -- Вкруг она всего музея Как снурок обведена Де табло цены неважной
И работы невальяжной: Конесеры их зовут, Сколько помнится, де крут. Де статю -- на колонистах,
Ме ле бо все -- в кабинетах. Надо обойти кругом И начать в конце другом, Где Морфей, ребенок жирный,
Из базальта, тихий, смирный, Спит на пребольшом крыле. Антре ну, са н’е па ле! Сон представлен натурально,
Но оно не капитально, И душе не говорит. Мез эн Бахус тут стоит -- Уж совсем другое дело:
Ноги, взгляд, улыбка, тело -- Всё пьяно... Ме сет иврес Преисполнена ноблес. Так, по мне, бывает пьяный
Тот, кто при заре румяной, Видя море, небеса, Горы, водопад, леса В час волшебный пробужденья,
Богу гимн всего творенья В них читает, и душой Повторяет гимн святой, От земного отделяясь,
Светлой верой озаряясь И летя в надзвездный мир, Где души его кумир!.. Так бывает пьян влюбленный,
Тот, кто думе сокровенной, Всем надеждам, что питал, В первый раз свободу дал, В первый раз изрек признанье,
И находит состраданье, Всем мечтам души -- ответ! Так бывает пьян поэт, Увлекаясь вдохновеньем,
Проникая с дерзновеньем Будущих времен туман! Так Христоф Коломб был пьян, Новый свет искать пустившись
И мечты своей добившись, Как увидел Америк! Пьянство дан ле танз антик Было то, что вдохновенье,
Что сует земных забвенье, Что надежда, что любовь -- Волновалась сильно кровь, Цепи жизни все слагались,
Двери неба отворялись! Бахус бог, же ле консуа, Был тогда в чести. / Пуркуа Нынче пьяницы так глупы!
Посмотрите эти группы, Что при кабаках у нас! У иных подбитый глаз, Тот кричит, как угорелый,
Того рвет, а тот, несмелый, Пробираясь по стене, Спотыкается. Одне Отвратительные сцены!
А всей этой перемены, Между нами, кто фотиф? Век наш -- слишком позитиф. Но вот публику впускают
В кабинеты; ожидают, Что увидят эн трезор, А находят -- в первом вздор: Вазы, ковшики и блюда
(Вся непрочная посуда). Ан тер кюит ле ваз этрюск Были редки только жюск. Не узнали мы фарфора
И фаянса, и для вздора Для такого -- кабинет!.. Глупо так, что мочи нет!.. Кабинет де бронз за этим
Интереснее; заметим, Что ле бронз был в старину То же, что чугун ше ну. Стулья, каски, ле кирас,
Монументы, как у нас, И статуи полководцев, Даже краны для колодцев; Сверх того, старинный мир
Олицетворял кумир Всех страстей, всех упований, Наслаждений и желаний, Гнев, обжорство, красоту,
Иль й аве де дье пур ту! И фантазьи той затейной Был всегда завод литейный, Сколько видно, отрефуа
Фурнисер, воля пуркуа Столько бронзов. Тут Венера, Тут доспехи кавалера, Тут жаровня, тут Эркюль,
Тут котел, тут шез кюрюль Здесь две группы на колоннах, Здесь престранный, в панталонах, В круглой шапке, ан сабо,
Эн Эркюль, к’он ди тре бо, -- Я не вижу, но прелестный И весьма, весьма известный Жанболонья здесь Меркюр.
Точно мысль, же вуз асюр, Творческая мысль поэта В миг волшебнаго излета Из души, как дивный звук!
Выпал сак-увраж из рук У меня от удивленья: Столько жизни в нем, движенья, Так он легок, элансе!
Ну, де ла же сви пасе В кабинет де ла Ниобе. Интереснейшие обе -- Мать и дочка. Л’он дире,
Что ле мрамор ва плере! Нет поэзьи, нет искусства Передать такие чувства, Как их выразил скульптор!
И нельзя не дать ле тор Аполлону и с Дианой, В их жестокости поганой, Так все жертвы хороши!
Понимаешь от души Бедной матери страданье, Дезеспуар ее, воззванье К непреклонным небесам!
Слава богу! Чудесам Нынче время миновалось, А что в старину случалось, Ма пароль, с’ет энкроябль!
Боги не были бон дьябль, О контрер, всегда сердиты. Страшны были их визиты! Кто немножко не по них,
Уж того гляди, что вмиг В гуся, в дерево, в лягушку Обратят, или в кукушку, А пожалуй, и иной
Не уйдет от них живой. Тут мы в залу де Бароччи Перешли: прельщают очи Все картины манифик
И эн стол де мозаик; Всех виднее ла Мадонна! Посередке небосклона, Удивительной боте,
А под нею шарите В разных видах: тут мальчишка, Тут паскудный старичишка, Тут с собакою слепец,
Тут больной, а тут купец, Принеся для этих бедных Несколько копеек медных, Раздает их; дез анфан
На коленях, лер маман Заставляет их молиться, А им хочется резвиться, Поиграть авек ле шьен
Де л’авегль; се тре бьен, Натурально так, что чудо! Тут еще весьма не худо: Пастырей, волхвов визит,
Дан ла нюи, фонарь горит И лампадочка в кивоте, С’е Жирардо делла нотте. Тут Корреджева Мадлен.
Право, эль ме фе д’ля пен По причине туалета: Даже слишком уж раздета; Для святой са не во па
Выставлять так сез апа. Славный Вандик, в шубе волчьей Сент-Сесиль де Карло Дольчи, Мантья, ваза и тюрбан.
Но всех лучше де л’Альбан Здесь табло. Молиться тянет Всякого, кто только взглянет, От всей сердца теплоты:
Отрок дивной красоты, Наш спаситель, среди сада. Я божественнее взгляда Не видала: к небесам
Руки поднял он -- и сам, Кажется, творит моленье! И святое вдохновенье, И любовь в его чертах,
И молитва на устах! Херувимчики витают По деревьям и внимают Благовестью их царя!
Это точно как заря Дня всемирного спасенья, Дня навек без захожденья! Тут две залы де портре.
Ну уж, ву ме перметре, Это круты большей частью. Да и рожи-то, к несчастью, Незавидны. Альберт Дюр
Препасквильная фигюр, Гольбейн также некрасивый, Рембрандт, видно, был плешивый, В шляпе сделал свой портрет;
Караваджьо, Тинторет, Ле Жоржоне, ле Бассано, Сальватор, Лука Жордано -- На один почти фасон;
Рубенс -- тре жоли гарсон, Рафаэль хорош, недурен Мишель-Анджо, но нахмурен; Ме пур л’ Аннибал Карраш,
Право, л’он дире, к’иль краш, Как живой; Лука Кимбьязый Чересчур уж лупоглазый, Жан Беллини стар, смешон
Здесь, горбун, и пресмышлен -- Меж цветов себя представил, Горб свой скрыл, одну оставил Рожу только, воаля ту,
Мог бы спрятать он и ту, Не беда бы; но экстаза Здесь весьма достойна ваза Медичис, ке л’он аппель,
Велика, са форм э бель, И изваяны фигуры. Торжество, времан, скульптуры! Ты куда ни поверни,
Сакрифис д’Ифижени Всё ты видишь. В другом зале Также на пиедестале Ла Венера акрупи;
Говорят, с’ет юн копи, Но довольно миловидно, Маловата, тем обидно. Для статуи же суатре
Поплотнее лез атре. А легка для переноски! Но что зрю! Мусье Бриоски, Русский наш ресторатер,
Академик, аматер, Удостоен здесь портрета; И каков же? С Тинторетом На одной висит стене,
Чай, не грезил и во сне! Тут старинные скульптуры. Эти первые фигуры -- Три Венеры: ла Пюдик,
Женитриче и Мистик, Схожи все, довольно голы, И одной, как видно, школы. Тут Меркурий ан репо,
С крыльями его шапо, А он гол, имеет грацью, Он мне произвел сенсацью, Признаюсь. А тут лежит,
Говорят -- л’Эрмафродит, -- Что такое, я не знаю, Ом и фам, не понимаю, -- Знать, эмблема, но чудна!
Говорят мне -- к’иль й ан а. А у нас на белом свете -- Толковать про вещи эти Даме не весьма перми.
Тут в чулане де моми И египетские рожи, На игрушки те похожи, Что в Ростове продают.
Для чего их берегут, Же н’се па. Еще фигура Д’эн Эркюль, что за натура! В колыбели он, дитя,
Задушил змею шутя! Тут два Пута, два амура, А тут маска -- уж фигура! Только что пугать детей.
Старина полна затей. Здесь ла скуола венецьяна И шедевры все Тицьяна. Первый обращает взор
Его чудная ла Флор. У нее в руках цветочки, А на ней, опричь сорочки, Ничего, ме кель детайль
Как рисуется са тайль Точно будто бы живая, Вся весной благоухая. Всё в ней нега, всё краса:
Шея, плечи, волоса, Се бо бра, регард, улыбка; Только есть одна ошибка, Эн англе мне говорил,
Что сорочку не спустил Он пониже, -- я согласна. Сант-фамиль еще прекрасна Дю Тицьян. Кель бель имаж
Поля Веронец ле Маж! И еще два-три портрета Да сант сцена Тинторета -- И конец де се коте.
Виз-а-ви ла рарете, Кабинет галантерейный, Пребогатый, презатейный! Ле бижу старинных дам,
Дез оазо ан филограм, Да в оправах блюда, склянки; Но толпой тут англичанки С их мужьями, а тут ер,
Точно будто а демер, И не могут оторваться, Даже мудрено пробраться Между ними в кабинет,
А тут, пар десю лер тет, Ты гляди, коль мог добиться. А чтоб им посторониться, Место дать -- и не мечтай,
Хоть проси их, хоть толкай! Тут ла саль эколь французской, Но приятно как для русской: Бюст прекрасный тут стоит
Александра, тот же вид Кроткий, добрый, незабвенный! Александр благословенный Всей Европы был кумир,
Даровал он ей тот мир, Кем искусство процветает. А как русский вспоминает Это время, на аршин
Выше станет. Ж’имажин, Что Мемнона бюст известный Оттого, что интересный Звук давал, как звуки лир!
Звуки были сувенир, А здесь что за вспоминанья! И дальнейшие преданья Внукам их передадут,
К’он с апрош, э к’он экут. Бургиньона тут компанья, Тут Филиппа де Шампанья, Кажется, Сюлли портрет,
Тут Мазепа де Вернет, А вот этот, возле двери, Фаброва портрет Алфьери, Тут Миньярд, а тут Ватто, --
Ну, уже совсем не то, Что питура дей маэстри! Эти все ун поко пестры, То есть яркий колори
И немножко попури. Клод Лорренова питура Отре шоз, ему натура Весь открыла свой секрет.
Но зато его тут нет, А висит в другой он зале, При Полпотре и Рюйсдале. Тут, как сводный эскадрон,
Де табло мовез э бон, Разных школ, эпох, манера, Мьериса, Гольбейн, Теньера, Джюто, Кранах, Петер Нев.
Славно как представлен гнев На щите, в лице Медузы; Парикмахеры французы Хитрецы, но про куафюр,
Как у ней, же вуз асюр, Не имеют и идеи,-- Вместо локонов всё змеи! Что куафюр а ла шинуаз,
Папильон, эпи, франбуаз, Вишни, башни, винограды, Флеши, диадем, торсады, Кокелисы де Пари?
Нет, -- змеями убери, И к лицу чтобы пристало, Как к Медузе. Толку мало Впрочем, таковой парик
Могут счесть и за критик Наши дамы, и признаться, Есть охотницы кусаться, Хотя змей их не видать.
Лучше их не называть, -- Щекотливы эти струны. Вот дошли мы до Трибуны. «Ла Трибюн, к’е се ке с’е?» --
Я подумала, и все Диксьонеры разобрала Понапрасну -- не сыскала. Должно быть, с’ет юн шапель,
Юн часовня, где мамзель И дитя пустить спокойно Можно; всё благопристойно, Всё приличье, всё десанс, --
Говорит так ле бон санс: Благочестное собранье, Так святое и названье! С этой мыслью я вхожу --
Изумилась, и гляжу: Голая стоит Венера, А при ней два гладьятера, Также каждый без штанов,
Без рубашки, и таков, Ну... как мать на свет родила! Я бы дочку не пустила, Не пустила б и жену,
Муж была бы; антр ну, Только так [бы], из спасенья, Всё боялась бы сравненья! Ведь не всякий сюр л’антик
Муж скроен: иной старик, Косолап, другой -- горбатый, Тот толстяк, а тот косматый; Ну, покудова один
Купидон он, -- господин: Взял жену и щеголяет, Про других жена не знает, От супруга без ума,--
На безлюдье и Фома Дворянин! Тут англичанки, Немки, русские дворянки, Только слышишь: «Ах, ма сер!
Как прекрасен гладьятер! То ли мой Егор Матвеич Или твой Степан Андреич! И в подметки не пойдут!
Се сон дез урод!» И тут Брачную теряют веру. Муж покудова Венеру Разбирает: «Келъ жену!
Что за грудь!» -- А как жену Дома вечером увидит, -- Стал равнять, и разобидит. Почему же ла Трибюн
Назвали? По мне, с’ет юн Западня для брачных узов, Верно, выдумка французов, Седюктеров, пур гате
Наших дам фиделите. Две бесстыдницы, Венеры Де Тицьян, уж свыше меры Обнаженные, висят
На стене; здесь ищет взгляд От разврата обороны, -- И находит две Мадонны Рафаэля, все черты
Дивной неба красоты, Так невинны, благодатны, Им как будто непонятны Света козни, зло, разврат;
Обе так они глядят, Будто бы зовут с собою В небеса, и чист душою, Взглянет только кто на них, --
Пыл страстей затухнет вмиг, Всё земное исчезает, И молитва излетает Из души, как фимиам!
Рядом тут еще мадам Рафаэля ж -- Форнарина! Бесподобная картина, И цены ей кто не даст!..
Но с мадоннами -- контраст! Точно нимфы и циклопа! С’ет юн фам, ком иль не фо па, Славная тут Эродьяд
Де Луини, -- говорят, Копья Леонарда Винчи, А оригинал где нынче? Подивитесь! Ж’имажин,
Между мятлевских картин! За Трибуной еще зала, -- И конец. Тут отыскала Я знакомый мне сюжет --
Притчу, сказку древних лет: С Пютифоршей сладострастной Йосиф борется Прекрасный! Веронез орижиналь,
Но где этого мораль, И какой урок мамзели? Я не вижу, в самом деле, А учить велят всегда.
Вот картина хоть куда: Се ле Лемб, рай простодушных, Добрых жен, мужей послушных, Невоспитанных ребят,
Всех, на ком не тяготят Ни грехи, ни преступленья, Но про коих похожденья Не сказать добра, ни зла --
Ан эн мо: как от козла, Как французы переводят, Нам когда пример приводят, Ни дю ле, ни де ла лен
И признаться нон сан пен, В свете таковых немало Есть, и будет, и бывало! Жюль Ромен изобразил,
Как господь их воскресил. Лица все у них овальны, Очи точно как хрустальны, Брови правильной дугой,
Нос почти у всех прямой, Подбородок кругловатый И отчасти длинноватый, Белокуры волоса,
Белы жирные мяса, Прерумяные ланиты, И уста полуоткрыты! Но картинам всем венец --
Вертинелли молодец Здесь поставил род букета, Как пришла Елисавета В дом Мариин и душой
С верой теплой и живой Благодатную встречает, К персям нежно прижимает И уж взором говорит,
Что звезда волхвов горит, Что родится в мир спаситель, Зла и смерти победитель, Что уже взыгрался в ней
Тот младенец Моисей, Илия второй, предтеча!.. Звон божественного веча Слышится в картине сей,
Откровенье дышит в ней. Благодатная, внимая Благовестью и смиряя Дух сомненья пред святой
Волей господа, с мольбой Точно к небу обратилась! Нехотя перекрестилась На картину и пошла
Я домой скорей. Воля Три часа, как здесь гуляю, Всё шедевры разбираю, Надобно же знать и честь!
Да и хочется поесть, В животе бурчит, не худо Де котлеточки, -- вот чудо! Только вышла сюр ла плас,
Задержал опять экстаз Пред Нептуновой фонтеной. Все обрызганные пеной Кони борзые в воде,
А при них, как будто де Палфренье, тритон стремятся Удержать их и боятся, А Нептун, ле дье де мер,
Поднял свой тридан ан мер К пробуждению тампета, Как Гомером то воспето, Кажется, дан «Л’Одиссей».
Но вот прелесть: ле Персей! Что за чудное творенье, Что за стан, за выраженье! Винкельман о нем сказал --
Мужества вот идеал! Точно, грудь его открыта, Как рампар, и как сердита Вся позицья! Берегись!
Враг, сдавайся и смирись! Твердою как он рукою Держит меч, и как другою Кажет голову, что им
Отнята! О, же л’эстим! Но здесь прелести все в ложе. Этот рапт Сабинок тоже Эн шедевр де ла скюльтюр.
Как согласны ле фигюр, Композицья как богата, Сила как видна солдата! И дезир де поседе,
И в ней мысли де седе Уж мелькают средь испуга, Поняли они друг друга, -- Но какая в ней краса!
Как виются волоса, Как она легка, игрива, Как должна быть щекотлива, Как боится, ком ель при!
А жену -- се ле мари. Бедный, как убит он духом! Плеть не справится с обухом, Как ни силься... Но пора
Мне домой. Ком он вудра, Набралася я сенсацьи На свой пай. / Две инвитацьи Лон-лакей мне подает,
А дине меня зовет Пренс один, и ожурдви же, Коман фер? Когда б в Париже, Я достала бы де флер,
Дез аби э де тальер, И сейчас была б одета Ком иль фо, но как Анета Здесь успеет? Се бьен тар!
Всё равно, а ту газар, Постараться... А другая Инвитацья-то какая! От кого и пур кель жур?
А демен эн баль де кур, Время есть распорядиться, Но теперь поторопиться. Хоть ле пренс и тре брав ом,
Но он был уже послом При дворе Наполеона. Надобно же, для бон тона, Мне иметь юн роб а трен,
Де бижу, де плюм, а пен Ж’е ле тан, но вив Анета! Славно я опять одета, Платье чудо, де в’лур роз,
И под цвет как раз пришлось Домино мое -- скроили Ан тюник и отпустили Хвост почти что на аршин;
А тут ан крепон де шин Фалбала и гарнитуры, И нарочно, для фигуры, Выбрали мы амарант,
А на голове гирланд Белых роз; вокруг шиньона Де каме, три медальона, Жемчуги э де коро
И большущее перо. Аметисты, малахиты По всей талии нашиты, Башмаки кулер де паль,
Де ган блан, эн эванталь! Ну, уж в этом туалете Хоть куда. Но вещи эти Видны только что у нас!
Захотелось -- и как раз! Что куаферы, что модисты? Русские родясь артисты! Русский только что возьмись,
Иль фо ке са реюсис. Кучер в повара назначен, И обед весьма удачен Во второй иль в третий раз.
Да и то ль еще у нас! А Кулибин наш? А Власов? Плотники без ватерпасов Строят -- просто топором!
Но адье! Же вез-а Ром! Мне в Флоренцьи надоело, И кому какое дело, Как происходил обед!
Эка важность! Се си бет!
Cookies on Poetry Cove