Под рождество | «То было в ночь под Рождество...»

То было в ночь под Рождество. Я, раненый, лежал под грудой тел сраженных, Застывших, стынущих и воспаленных. С трудом откинув труп соседа своего,

Я выбрался наверх. И много мне подобных Зловещих выходцев загробных Вставало, двигалось и падало без сил.-- Движеньем их все волновалось поле.

Тысячеустный стон призыва, злобы, боли О наших муках весть далеко разносил. Я помню горький вкус и запах крови слизкой. Потом лишился чувств... Потом глаза открыл...

Над полем лунный свет мерещился и стыл, А предо мной на косогоре близко Стояли двое, -- те, кого уж раз Я видел в юности под Гефсиманской сенью:

Князь тьмы и Друг людей. Был взор господних глаз Со скорбью обращен к застывшему сраженью. Впивались тернии в чело И язвы рук, и ног, и тела пламенели.

Но громко ликовало Зло, И крылья черные злорадственно звенели. Над Любящим склонился Злой И слух язвил своей хулой:

-- Скажи: тому назад десятка два столетий В пустыне тощей в день, когда Я искушал тебя, расставив правды сети, -- Скажи, кто прав был, Ты -- Любовь, иль Я -- Вражда?

Взгляни на эту груду тел, Кровь мерою измерь, пересчитай их раны. Поверишь. Я -- дух зла, гордыней обуянный, Не раз дивился я свирепости их дел.

А все рабы Твои. В твои стекались храмы, Устами имени молились Твоему. Я, темный, был незрим. Я рад был скрыться в тьму. На что мне возгласы, молитвы, фимиамы?

Мне жизнь души чужда. Зато в бездушный прах И в силы скрытые вперял я мысль и взоры, Точил, стругал, ковал, работал на станках, Мешал смертельные составы и растворы.

И время шло. Твой храм пустел, Мой горн пылал, мой пламень не потушен. Я -- Дьявол -- подал знак. Снаряд, шипя, взлетел -- И рухнул божий дом, и Реймский храм разрушен.

С ним вместе рухнули все кротости слова, Заветы праздные -- мечты и бред столетий -- Спят мертвым сном в сердцах, как на земле вот эти. Но зависть бодрствует и ненависть жива.

Прощай. Тебя опять я искушать не стану. Перед Тобою явь, не Гефсиманский сон. Я землю превратил в зияющую рану. Я за Голгофу отомщен».

Сказал и отлетел. И с каждым злобным словом Лик Агнца делался печальней и светлей, И жгучая роса обильней и алей Лилась из крестных ран, стекая по покровам.

И, на коленях раненых влачась, Припал к стопам я изъязвленным... -- О, Любящий. Здесь, в этот горький час, Пред этим полем, кровью напоенным,

Я боль души Твоей почувствовал сильней, Чем раны собственного тела. Что все тысячелетья пред Твоей Голгофой жертвенной, чьей власти нет предела!

Есть время вне времен. Есть тайный Вифлеем, Никем не виденный и откровенный всем, Есть осиянные рожденьем вечным ясли. И пусть кровавых волн прилив

Все звезды потушил, какими дух был жив, Звезды Рождественской лучи в нем не погасли. Чем громче ненависти клик, Чем больше вдовьих лиц в вуалях скрыто черных,

Тем глубже в душу нам глядит Твой кроткий лик, Тем ближе тайна слов нагорных. Давно предвижу я зарю Душою чаямого солнца.

Равно молитву я творю За Славянина и Тевтонца. Родись еще раз, Божество, В стране ль родной, далекой или соседней.

Зажгись, звезда любви, над полночью последней! То было в ночь под Рождество.