Есть город мировой, земным прослывший раем, Где наслаждение всевластно, как закон, Где гордый вольностью народ стал управляем Искусством поваров и сладострастьем жен.
Привлечены молвой о таинствах разврата, В тот город с давних пор за счастьем люди шли, Там золото и стыд губили без возврата, Чтоб разнести порок по всем концам земли.
А город процветал. Потоком все растущим Он разливался вдаль, шумнее с каждым днем, Все ближе подходил к предместиям цветущим, Все выше к небесам. / И стало тесно в нем.
Тогда народ взглянул с тревогой на кладбища: К чему такой простор для праздных мертвецов? Не все ль равно, где спит бездушный прах отцов? И было решено встревожить их жилища.
Под шумным городом, глубоко под землей, Прорыли тихий ад, объятый вечной мглой, Все кости грудами свезли на новоселье И вместе заперли, навеки разлучив
С землей родных могил, с корнями грустных ив. Раз в месяц вход для всех свободен в подземелье. И любопытные, за провожатым вслед, Со свечками в руках, толпою похоронной,
Вступают медленно в обитель смерти сонной. Где ждет их наяву ужасный сон иль бред. Далеко под землей зияют переходы, Сплетаясь, расходясь, как длинный ряд гробов.
Оттуда веет ночь удушьем погребов. А там, где наверху течет река, чрез своды Сочатся капли слез на позабытый тлен, На кости желтые, лежащие вдоль стен.
Тем грудам нет числа. Их строй однообразный Поднялся с двух сторон, как в просеках у нас Дрова в поленницы слагают про запас. И груду каждую пестрит крестообразно
Узор из черепов. Чреда забвенных лет На них кидает пыль -- единственный свой след. К стенам прикреплены, там надписи повсюду Ведут ненужный счет изгнанникам гробов.
Порою проводник укажет вам на груду, Где вместе сложен прах героев и бойцов. Вот пришлые враги, вот витязи отчизны, Здесь спят мятежники, а там их палачи.
Казалось, их вражда сильнее самой жизни, Весь мир дрожал, когда стучали их мечи. Теперь они -- друзья. Их вечному досугу Соседство не грозит. Обращены друг к другу,
Их черепа глядят, слепые, в мрак слепой, Смеясь беззвучно друг над другом и собой. Другие надписи, но полные значенья, Темнеют вдоль пути на мраморных досках, --
О смерти, о судьбе стихи иль изреченья Всех мудрецов земли, на разных языках, -- (Затея зодчего, кто строил эти своды). То вечный плач людей о бренности природы,
О том, что под луной все -- суета сует, Что всех счастливей тот, кто не родился в свет. При жизни тем словам беспечно все внимали, Как грому дальнему, как ропоту валов.
Теперь взирает смерть на скорбные скрижали, Безмолвно вопия о правде страшных слов. Но посетители, проводнику внимая, Проходят мимо них, не глядя, не читая,
Спешат, чтоб облегчить и мысль, и взор, и грудь. Случалось, тишины не выдержав и страха, Вдруг песню резвую затянет кто-нибудь. Ей эхо вторило, дробясь о груды праха.
Все ускоряли шаг, спеша от мертвецов К сиянью дня, где смерть -- лишь слово между слов. Однажды в этот ад, средь прочих, в день урочный Спустился юноша с подругой молодой, --
Художник наших дней, усталый и порочный, Лишь необычное считавший красотой. Увидев смерть кругом, дыша сырой могилой, Он в ужасе умолк, но, победив испуг,
С улыбкою шепнул: / «Здесь холодно, мой друг. Сильней прижмись к руке своею грудью милой. Как хорошо теперь... Не странно ль! Смерти вид Не испугал меня, а будит и живит...
Как за стеной метель возобновляет сладость Привычной комнаты и ласку камелька, Так, может быть, и смерть рождает жизни радость. Кто знает, не ее ль холодная рука,
Желая оборвать, натягивает струны Страстей и разума, и грезы вечно юной? На черном ужасе перед могильным сном, Как звезды в тьме ночной, невидимые днем,
Сильней горит любовь, мерцает светоч веры. Быть может, нужно так, чтоб смерть была без меры Страшна, уродлива. Не то бы замер смех, Исчезла б праведность, а вместе с ней и грех.
Представь: здесь, под землей, цветной альков открытый... Лампадки скудный луч... Я спал, проснулся вдруг И вижу -- этот свод и стены... Склад забытый Костей и черепов, грозящих мне вокруг.
Молчанье вечности над ним отяготело... А рядом -- ты! Блестит твое нагое тело, Как теплый мир любви, в который Бог вдохнул Стыдливость и соблазн, обвеяв ароматом...
О, как бы жадно я к тебе в тот миг прильнул! И тишина, и мрак, и праха каждый атом, -- Все гнало бы меня в объятия твои, И я бы скрылся в них, бежал в забвенье счастья.
Вослед за нами смерть замкнула б рай любви И стала бы сама на страже сладострастья...» Так юноша сказал. Потом, замедлив шаг, Стал надписи читать: / «Взгляни на доски эти
И письмена прочти. Печальный бред столетий! Над грудами костей приличный скорбный стяг! Та ложь, что все твердим, как мертвецов хороним, -- Про суету земли, страдание и зло.
Послушай... Кровь мою желание зажгло... Дадим толпе пройти, -- мы после их догоним. Хочу средь этих стен прильнуть к твоим устам, Хочу прославить жизнь любви лобзаньем звучным.
Хочу счастливым быть назло всем мудрецам С их изреченьями и опытом докучным!» Так говоря, они отстали от других. И проводник с толпой ушли, не видя их,
И скрылись за углом. Тогда он, дерзновенный, Прижавши грудь к груди, уста с устами слил И жгучим, медленным лобзаньем возмутил Безмолвье катакомб и смерти сон священный.
Кругом молчало все. Бесплотные уста Сливали на стене две трепетные тени. И надпись древняя гласила в отдаленье: «Суетствие сует и все есть суета».
Подруга первою очнулась от объятья. Пригладив волосы, поправив складки платья, Воскликнула: «Стыдись!» -- и бросилась вперед. Но на распутье ждал их случай, и в проход
Извилистый повел неверною дорогой. Сначала шли они, смеясь, рука с рукой, Но, долго никого не видя пред собой, Насторожили слух и стали звать с тревогой.
Ответа не было. И кинулись назад Они к распутию, но в сторону попали. И каждый шаг их вел все глубже в темный ад, Все дальше от людей. Они на миг привстали,
Вперив друг в друга взор, в надежде на совет. Но каждый на лице другого, как ответ, Увидел ужас свой. И первый крик испуга Чужими сделал их. Как молния стрелой
Два деревца сразит, расцветших друг близ друга, И, почернев, лежат, разлучены землей, Когда-то в воздухе сплетенные вершины, -- Так ужас, налетев, развеял в миг единый
Их долгую любовь.-- Бежать, догнать скорей! И оба ринулись, но он бежал быстрей И вскоре был один. Прикрыв свечу рукою, Крича и голоса пугаясь своего,
Он мчался в дальний мрак. И все вокруг него Преобразилось вдруг и связью роковою Глубоко с ним срослось. То был не прежний свод: Теперь давил он грудь. И мрак висел не тот:
Он пленника сжимал в объятиях тлетворных. Напрасно он бежал по сети склепов черных, Метался в стороны. Бежал вослед за ним Подземный лабиринт, и с злобным постоянством
Дороги все вели к распутиям глухим И разбегались вновь, смеялись над пространством. Как выход отыскать? Как различить пути? И мысль мелькнула в нем: по надписям идти.
Он первую прочел и отшатнулся с криком: «С надеждою простись, вступающий сюда!» И снова он бежал, слабея иногда И силу черпая в своем порыве диком.
На перекрестке двух проходов он задел За шаткий холм костей, и грохнул прах истлевший. И, кинувшись к свече, на землю полетевшей, «О счастье!» -- крикнул он: огонь еще горел.
Там, лежа на земле, очнулся он впервые. В ушах носился звон, и круги огневые, Рождаясь, расходясь, пестрили темноту. И молот бил в груди, и желчь была во рту.
Он закрывал глаза, желая впасть в забвенье, Но ужас, в глубь души ныряя на мгновенье, Опять всплывал на ней -- и снова в сердце стук И вихорь в голове. И он, обняв колени,
По-детски всхлипывал и бился в исступленье, И сам себе грозил... / Но вот неясный звук Послышался вдали... Припев ли песни странной Иль смех раскатистый... С надеждою нежданной
Он шел, уставясь в мрак. Все ближе, все слышней. Он повернул в проход и подошел -- к подруге. Ни разу до сих пор не вспомнил он о ней. С улыбкой на лице она сидела в круге
Разбросанных костей: / «Не тронь! Мои, мои!» И смехом залилась, и крикнула: «Уйди! Ты сделался седой... Когда мы были дети, Ты погубил меня... Бери игрушки эти...»
Он слушал бред ее и бредил сам, шепча. Вдруг сделалось темней. Из двух одна свеча Погасла, зашипев, другая догорала. И долго тот огонь боролся с темнотой,
Метался, вспыхивал и чуть мерцал звездой, Казалось, то душа, страдая, умирала. И тени черные, родной почуя мрак, Зареяли кругом бесшумными крылами.
И человек глядел безумными очами На страшный спор и знал, что одолеет враг. Вот пламя пред концом взметнулося высоко. Так, пригвожден к одру болезнию жестокой,
Больной, завидя смерть, остаток сил сберет, Поднимет голову, всех взором обведет И грузно падает, покорствуя недугу. В последний раз огонь и человек друг другу
Послали долгий взор, бессильные помочь. В последний раз они с томленьем несказанным Упились зрелищем -- увы -- теперь желанным. И вот огонь погас и воцарилась ночь.
И в тот же миг в тиши могилы непробудной Раздался сдавленный, протяжный, долгий крик. То юноша кричал -- теперь уже старик. Он силы все напряг в надежде безрассудной,
Что к людям, через свод, дойдет призывный стон. Но не достиг земли призыв из подземелья. А если б и достиг, то был бы заглушен Немолчным грохотом столичного веселья.
Весенний день тогда на небе догорал И сыпал золото на площади и зданья. Прощаясь, низкий луч фронтоны озарял, Вливая кровь зари в немые изваянья.
Про Божий храм твердил призыв колоколов. Но слитный гром колес, бичей и голосов, И ранние огни, и светлые наряды В двойном сиянии зари и фонарей,
Улыбки женских лиц и вкрадчивые взгляды -- Все предвещало ночь соблазна и страстей. И город мировой, тревожный и порочный, Перестилал альков для оргии полночной.
Чрез день в подземный мир служители вошли И там безумную и рядом труп нашли. По бреду женщины и жалобам смущенным, По виду юноши, по следу ног в пыли
И по чертам лица, от крика искаженным, Ищейки новостей страданья их прочли. Два дня об их судьбе газеты все вещали, И любопытные тот угол посещали,
Где юноша погиб. И был на месте том Воздвигнут столб с доской и надписью поэта, В том крае славного: / «Таинственным путем Судьба нас привела в обитель тьмы из света.
Нам дан был проводник -- мы от него ушли. Подруга нам дана -- ее мы развратили. Два ярких светоча сияют нам вдали, Но сами -- прах, они лишь прах нам осветили.
Безумец бредит вслух и, населяя тьму Детьми своей мечты, во тьме не жаждет света, А мудрый вопиет неведомо к кому. Но глух нависший свод -- и нет ему ответа».
Cookies on Poetry Cove