Лет... неизвестных он лет.
Ясный как день, напомаженный,
Ходит счастливый поэт,
Словно амур переряженный;
Смотрит на всех свысока...
Барышни лет сорока
Шлют ему с краской девической
Вздохи любви платонической.
Кудри отбросив назад,
В песне искусственно пламенной
В каждой гостиной он рад
Бросить свой стих отчеканенный,
Нежа и сердце, и слух
Пудрой затертых старух,
Фатов, без дела скучающих,
И старичков отцветающих.
Льется блестящий каскад,
Звуки холодные, лживые...
Блеском подобным горят
Все бриллианты фальшивые.
В зале молчанье царит,
Только поэт говорит,
Как он однажды в Неаполе
С нимфой беседовал на поле.
Чуждый житейских тревог,
Бредит он небом Италии,
В песне не скажет -- сапог,
Скажет, наверно, -- сандалии.
В Рим переносит нас он:
Образы римских матрон,
Лес кипарисный и тополи...
Все мы неистово топали --
В зале, когда он читал
Стансы свои вдохновенные.
Даже, я сам замечал,
Лысины очень почтенные,
В сани влезая с крыльца,
Вслух поощряли певца:
Скрыть не могли одобрения
После публичного чтения.
Кончен парадный обед...
Общество всё дожидается...
Вот наконец сам поэт
Из-за стола поднимается,
Сделал классический жест
(Публика больше не ест)
И с грациозной свободою
Вдруг разрешается одою.
Жалок отпетый творец...
В прессе над ним насмехаются,
Но не робеет певец:
Им и теперь увлекаются --
Барышни лет сорока,
Два-три седых старика...
И меж своими знакомыми
Он осаждаем альбомами.