Нигилист | «Подобно графу Соллогубу...»

Подобно графу Соллогубу, Кой-как взобравшись на Парнас, Не знаю сам, кусая губу, Чем я начну теперь рассказ, --

Но, как ему, мне так же любо Писать на тему -- нигилист, И я, хоть это, впрочем, грубо, Бледнея, словно в книге лист,

К поэме графа Соллогуба Приделать смело пожелал И продолженье и финал. Моя услуга, если взвесить,

Должна возрадовать славян: Поэт, наверно, лет чрез десять Успеет кончить свой роман И «тайну старческой работы»

Отдаст Погодину, а тот, Не получивши с «Утра» льготы, Положит рукопись в комод И, может быть, лишь лет чрез двести,

Для услажденья разных каст, С трудами собственными вместе Поэму графскую издаст. А я -- мне вечер только нужен,

Чтоб в горе выручить певца, Я сяду весело за ужин, Сведя поэму до конца. Поэмы план исполню свято

И ничего не искажу; Ее героя-демократа, Как Соллогуб, изображу Я той же самой черной краской;

Его в безбожьи обвиню И даже стих, немного тряский, Для колорита сохраню. Ведь, в самом деле, есть причины

Такие фразы мне сберечь: «В душе прорезались морщины» Иль «ум его широкоплеч». От фраз поэта цепенея,

Я им подобных не слыхал С «сухих туманов» «Атенея»... Но, чу! уж мой Пегас заржал (Старинной верен я системе --

Пегаса вспомнить при поэме), И я, как опытный ездок, Путь начинаю без печали. Герой -- Белин. Его так звали.

Его портрет в короткий срок Я очерчу, и по контуру Увидят все -- я убежден, -- Что из себя карикатуру

Изображал в природе он; Что все певцы в преклонных летах (Я сам как лунь, к несчастью, сед) В его типических приметах

Найдут все язвы поздних лет, Найдут, что он был очень странен, Трихином века заражен, Эгоистически-гуманен

И отвратительно умен. Итак, он был, во-первых, молод, А этот факт на стариков Нагнать повсюду может холод;

Потом, он был из бедняков, Имел долги и не платил их, Носил в заплатках сапоги (У богачей кровь стынет в жилах:

-- Как? он, бедняк, -- имел долги?!), Был, разумеется, нечесан, Неловок, грязен, неотесан... «Весть» всем студентам зауряд

Дала сей яркий аттестат, И без подобного патента Нельзя описывать студента, -- К тому ж и мало тут хлопот:

Прием известный -- спорит грубо, Волос не чешет круглый год, Как волк голодный ест и пьет И -- не читает Соллогуба.

Лишь подвяжи такой ярлык -- Герой готов в единый миг. Дарвина, Фогта, Молешотта Белин прочел уже давно,

Но пропадала в нем охота Читать Погодина, Михно, Каткова, Вяземского, Фета, Замоскворецких мудрецов,

Заголосивших не под лета, Лихих обеденных певцов, Жизнь отравивших многим россам, -- И, как Москвы ленивый сын,

Не занят вовсе был вопросом: «Когда родился Карамзин?» Любил он спорить за обедом, Что жизнь без знанья -- детский бред,

Что без труда жить -- цели нет, Короче -- был он людоедом, Как выражается поэт. Чтоб жизнь не кончить со скандалом

(Смотрите первую главу), Белин вдруг стал провинциалом И бросил шумную Неву. Благодаря различным шашням

Ему в столице не везло, И он учителем домашним Попал к помещику в село И обитателей усадьбы

Стал изучать, ворча не раз: «Вот если всех вас описать бы -- Отличный вышел бы рассказ». Аристократом по преданью

В то время слыл помещик N; Богат был только по названью, Хоть пил вино высоких цен, Курил гаванские сигары,

Себя, как куклу, наряжал И на уездные базары На кровной тройке выезжал. Но так балуясь, год за годом,

Он не мирил приход с расходом, А впереди... Он думал: вот, Быть может, бабушка умрет! Но бабушка не умирала...

Отживший лев не унывал, На съездах корчил либерала И всюду деньги занимал. Любил теперь он в час досуга

Провозгласить пред всеми вдруг: «Меня Жуковский чтил как друга, И даже Пушкин был мне друг...» Когда-то в юности далекой

(Он вспоминал о той поре) Посланья «к деве черноокой» Писал он в «Утренней заре». В Париже ставил водевили,

В России драму написал, И в Баден-Бадене ходили Толпой смотреть, как он играл И ставил золото в рулетку...

Но он не тот уже теперь, Он точно зверь, попавший в клетку, С когтями сломанными зверь. Теперь он более не рвется,

Как прежде, в дальние края, В его груди уже не бьется Стихожурчащая струя. Лениво «Голос» он читает,

Питает ненависть к перу И лишь поноске обучает Щенков лягавых поутру, Новейший век ругает круто,

Всю журналистику хуля За отрицанье... Вот к нему-то Белин попал в учителя. В огромном барском кабинете,

Где двадцать лет без перемен Стояло всё, помещик N Ходил, поднявшись на рассвете, Уже причесан и одет

И вспрыснут нежными духами... Но здесь мне хочется стихами Воспеть сей барский кабинет, Покой полу-аристократа,

Полупсаря, полупевца, Полуфранцузика с лица, В Париже жившего когда-то, Полупомещика степей,

Полугероя в старом стиле, Тех дней, когда еще носили Парик, камзолы и тупей. Всем понемножку в этом свете

Хотел быть русский сибарит, И обстановка в кабинете Носила тот же самый вид: Диваны, мягкие подушки,

Седло казацкое в углу, Галантерейные игрушки Меж книг и счетов по столу; Карамзина изображенье,

Портрет любимого коня -- Внизу же было изреченье: «Жил восемь лет, четыре дня», Устав дворянского собранья,

Нагайки, ружья, мундштуки, Крылова «полное изданье», Размеров разных чубуки; На полках книги меж диванов:

«Маяк», «Онегин», «Новый псарь», Ростопчина и ты, Курганов, Настольной книгой бывший встарь, Французских несколько романов

И без обертки календарь, Да в переплетах разнородных И привлекательных для глаз На всех столах и полках модных

Лежал известный «Тарантас». Помещик был с утра не в духе И скрыть ворчливости не мог. Бесило всё его -- и мухи,

И сладкий чай, и скрип сапог, И платье сельского покроя, И прыщ, вскочивший на щеке, -- Забыл он даже о щенке

Своем возлюбленном Медоре. Так утро шло. Устав шагать, Он сел к столу в большом зазоре, Раскрыв огромную тетрадь;

На ней же тщательно наклеен Был с краткой надписью ярлык: «Год двадцать третий. Мой дневник». Привычку старую в селе он

Еще сберег и по утрам Вносил в дневник свой без системы Отрывки сельских эпиграмм, Воспоминанья, «мысли», темы,

Посланья, стансы в честь кузин, Заметок мелких ряд летучий, Стихотворения на случай: «В день похорон» иль «в день крестин»

На смерть собачки или дяди... Прелюбопытная тетрадь, -- И кое-что из той тетради Теперь мы можем прочитать.

Тоска и глушь!.. Здесь, как номады, Живут дворяне, бросив свет... Нигде хорошей нет помады, И куаферов вовсе нет.

Иным здесь славно жить, но я ли Так прост, как эти чудаки?.. Кто долго жил в Пале-Рояле, Тот здесь удавится с тоски.

Здесь всё выходит вон из нормы -- Грязь, неопрятность, грубость, смрад, Притом же новые реформы... Плебей на шею к нам сесть рад.

О боже мой! Во время оно Мы не знавали этих бед И на работника Семена Тогда не жаловался Фет.

Повсюду злиться есть причина И хоть в могилу впору лечь: Нельзя крестьянина посечь И выдрать собственного сына,

Как будто в этом есть вина... Жить так нельзя нам, воля ваша, С тех пор, когда упразднена О ты, березовая каша!

Учитель новый наш, Белин -- Прямой образчик демократа: Со мною горд, как властелин, А со слугой -- запанибрата.

Со мною спорит без затей И очень рад перед соседом, Перед глазами всех детей Поднять хоть на смех за обедом.

Ну так и смотрит людоедом... Положим, точно он умен, И образован, и начитан, Но всё ж мужик... При мне кричит он,

Что век наш после похорон Напрасно рвется из могилы, Что мы, отцы, мозгами хилы, Что нам повсюду, здесь и тут,

Везде отходную поют И что для чтения негоден Ученый Грот и сам Погодин. Просил главу из «Тарантаса»

Прочесть при детях Белина, И -- вот новейшая-то раса! -- Он мне ответил: «Вот-те на! К чему такая старина?

Найдем мы книжку посвежее, Чем ваш любезный «Тарантас»!» -- «Вы, сударь, грубы... таранта-с...», -- Ему воскликнул в кураже я.

Mon dieu! Могу ль я уважать Таких набитых дуралеев! «А вы стишки для юбилеев Всё продолжаете писать? --

Белин спросил меня за чаем... -- Стишки такие любы мне. Мы этот род предпочитаем Всем гимнам к солнцу и луне.

Принадлежать весьма солидно К числу обеденных певцов!..» Ну как подобных наглецов Могу выслушивать?.. Обидно...

Белин за прожитое время Хотел взять деньги. Подождешь!.. Всё это нищенское племя Дрожит за каждый медный грош.

Когда б не этот долг проклятый, Я не терпел бы в доме зла, И мой назойливый глашатай Давно б был прогнан из села.

В то утро, рано встав с постели, Помещик N занес в дневник: «Что ж это будет в самом деле? Повелевать здесь всем привык

Недоучившийся мальчишка, Ученьем новым умудрен, И носит ветхий сюртучишко Как тогу цезарскую он...

Ну нет, сегодня будет трепка...» Тут он закрыл свою тетрадь И закричал: «Эй, кто там! Степка! Ко мне учителя позвать!»

Меж тем как гнев аристократа От раздраженья вырастал И кистью шитого халата Лев в нетерпении играл,

Меж тем как чай был на пол пролит, Забыт черешневый чубук И в доме все узнали вдруг, Что «барин гневаться изволит», --

В соседнем флигеле один, С пером в руке, между двух окон, Перед столом сидел Белин. Уж написал немало строк он,

В письме добравшись до конца, И даже вставил Nota bene, Как вдруг услышал, что с крыльца К нему стучится кто-то в сени...

Но здесь, по прихоти певца, Приличья света проклиная (Я -- каюсь -- их давно не чту), Письмо студента Белина я

Без позволенья перечту. Пускай мне скажут: экой срам-то! Но я не вижу в том вины: Права чиновников почтамта

Давно поэтам всем даны. Певец в желаньях независим, И для него, с былых времен, Нераспечатанных нет писем,

Как для любовниц и для жен. Белин писал: «Занес же леший Меня в проклятый уголок!..

Ушей, пожалуста, не вешай, Не жди, что юный демагог Тебе опишет пышным слогом, Как он шлифует дураков

И просвещает по берлогам Лесных медведей и волков. Здесь, право, к подвигам великим У всех охота пропадет;

Здесь, милый друг, в единый год, Того гляди -- сам станешь диким, Забудешь совесть, смысл и стыд И станешь мелким, грязным плутом

И на Петропольский гранит Потом «вернешься алеутом», Как Грибоедов говорит. Тружусь я здесь для высших целей:

Оклад имею годовой, Уча двух юных пустомелей С клинообразной головой, Которым знания -- вериги,

Которых тешит мысль одна, Что в золотой дворянской книге Стоять их будут имена; Которым герб рассудка краше...

Ждут с детства эти делибаши, Когда отца уложат в гроб, Хоть перейдет им от папаши Одно наследство -- медный лоб.

А сам папаша... в денди оном Различных свойств явилась смесь: Он весь пропах одеколоном, Пропитан чванством пошлым весь.

Плохой певец без дарованья, Деспот под бабьим башмаком, Аристократ без состоянья, Богач с иссякшим кошельком,

Романтик, грабивший реально Своих дворовых и крестьян, В себе явивший специально Тип славный «русских парижан»

Он, весь уезд переполоша, Всех мотовством своим дивил, А мне, наставнику, ни гроша Пока еще не заплатил

И говорит, что тот вульгарен, Кто не умеет долго ждать...» «Кто там?» -- «К себе вас просит барин...» -- «Зачем бы это -- нужно знать?..

Не о движеньи ли науки Прослушать хочет он урок, Иль просто от лягавой суки Родился новенький щенок,

И о событьи этом важном Он известить желал меня...» Так думал, голову склоня, Белин пред домом двухэтажным

И чрез парадное крыльцо Дошел до двери кабинета. Увидя хмурое лицо Степного франта и поэта,

Белин улыбки скрыть не мог, Спросил его: что вам угодно? Затем домашний педагог Сел в кресла мягкие свободно.

Минуты три любимец муз Ходил по комнате сурово, Но наконец так начал: «Ну-с, Я вам хочу сказать два слова».

-- «Хоть целый спич«. -- «Нельзя ль острот Вам не пускать на время в ход... Я вами, сударь, недоволен». -- «Благодарю за комплимент».

-- «Я болен, слышите ли, болен Чрез вас лишь, господин студент». -- «Больны, так нужен, значит, лекарь: Болезнь как раз прогонит прочь,

А я не медик, не аптекарь, И вам едва ль могу помочь». -- «Вы, сударь, держите не строго Моих детей, -- веду я речь...»

-- «Что ж, мне прикажете их сечь? Хожалым стать из педагога?» -- «М-r Белин! Дурной пример Моим вы детям подаете...»

-- «Пример дурной... Гм! Например?» -- «Хоть о крестьянстве, о работе, О тунеядстве высших сфер, О пользе всех ассоциаций

Ведете с ними разговор, А я подобных демонстраций Не признаю уж с давних пор. Потом... хоть это вздор... однако

Вас нужно мне предостеречь: У вас приличного нет фрака И -- волоса до самых плеч. Что мне -- священно, вам -- потеха,

И много, много есть причин...» Но здесь, скрывать не в силах смеха, Расхохотался вдруг Белин. Тут барин, мрачен, словно ворон,

Трясясь от злобы, вышел в зал, Шататься стал, и на ковер он В изнеможении упал. Прибавлю вместо эпилога,

Нисколько в правде не греша: Прогнал помещик педагога, Не заплативши ни гроша, А сам задумал он для света

Писать поэму «Людоед», И, говорят, поэма эта Должна на днях явиться в свет.