Не всё ж смеяться нам... Находит иногда На каждого из нас стих грустный, господа, А не найдет, так жизнь сама тот стих подскажет, Его с каким-нибудь печальным фактом свяжет
И если вырвет смех, то не веселый, злой, Как в осень ветра стон, под непроглядной мглой Тоскливо ноющий, нам в душу проникая... Печальный свой рассказ начну издалека я.
В те дни, когда от сел до шумных городов Очнулась наша Русь от сна, в конце годов Пятидесятых, вдруг в кружках литературных И в двух-трех органах, в то время подцензурных,
Но смелых, -- с цензором в ладу жила печать, -- Писатель молодой вниманье обращать Стал на себя. Ему успех сулили верный Журналы тех времен, и -- случай беспримерный! --
Сам Гончаров Иван, на похвалы скупой, К нему благоволил. Закон судьбы слепой, Однако, подшутил над бедняком жестоко, И не сбылись слова газетного пророка,
Сплетавшего ему заранее венок Лавровый. С климатом Невы бороться мог Недолго молодой приятель мой Рахимов (Я выбрал для него один из псевдонимов)
И, раздражительный до крайности, больной, В хандре был принужден уехать в край иной За новым воздухом живительным и светом. Как жил, что делал там два года он -- об этом
Не знал никто из нас. Как в воду канул он И без вести пропал. Был сильно поражен Печальной вестью я уже гораздо после, Что он сошел с ума в Испании. Нашлось ли
Там несколько друзей у юноши? Какой Отравой нравственной с безумною тоской Он был сражен? Не мог о том сказать никто нам? Узнали только мы, что там, под небосклоном
Толедо, он попал в больницу, как в тюрьму, Где, верно, суждено окончить дни ему, И что надежды нет уже на возвращенье Рассудка. От души и полны сожаленья,
На родине друзья скорбели о судьбе Собрата своего, но в будничной борьбе, Где бьемся день за днем мы все теперь тревожно, Воспоминаньями жить долго невозможно,
И постепенно был забыт и погребен В гробнице памяти друзей живущих он. Так два десятка лет промчались... Разве мало? Достаточно нас всех помяла, истрепала
Жизнь, полная тревог, падений, горьких слез, Обманутых надежд и оскверненных грез. Ко многому привык наш мозг, наш глаз и ухо, И старость, гадкая, развратная старуха,
Неумолимая, как голод, как нужда, Уже подходит к нам... «Жизнь вечно молода!» Но отвлеченное понятие такое Иронии полно и не вернет покоя,
Когда при этом я -- не правда ли, mesdames? -- Вам по наружности лет сорок с лишним дам, Наживши в вас врага ужаснейшего сразу... Однако возвращусь я к своему рассказу.
Рахимов был забыт, как я уже сказал, Но вдруг случилось то, чего никто не ждал И меньше всех врачи испанские в Толедо... Где было знание бессильно, там победа
Осталась за одной природой. Прав Шекспир, Что многое есть в ней, чего не может клир' Всех мудрецов понять. Больной, приговоренный К безумью навсегда, при жизни погребенный
В больнице, ожил вдруг, и разом спала тьма, Как пелена, с его дремавшего ума. То было чудо, но все стихотворцы с жаром Испанию зовут «страной чудес» недаром,
А факт вам налицо. Давно забытый друг На родину спешил и, словно с неба вдруг Иль, правильней сказать, как выходец из гроба, Явился предо мной, но мы друг друга оба
Едва могли узнать, и радость встречи той Смутила грусти тень. «О милый мой, постой, -- Твердил невольно я. -- Да это, полно, ты ли? Прощаясь, разве мы с тобой такими были?»
И в этом старике усталом и худом Живого юношу я мог признать с трудом, И только лишь глаза, хотя глубоко впали, Нередко у него, как в юности, сверкали.
Но драма впереди еще его ждала, Чего не мог тогда предвидеть я. Была Большая разница меж им и всеми нами, Которых он нашел покрытых сединами.
Мы шаг за шагом шли все эти двадцать лет, Оставив за собой утрат печальный след; Судьба не сразу нас, но исподволь ломала, Нас жизнь по мелочам со многим примиряла,
И мы не делали в ней бешеных скачков, А он слетел в наш мир как будто с облаков, С мечтами прежними, с студенческим экстазом, Все эти двадцать лет перешагнувши разом,
Начавши с лозунга: «Курган Малахов сдан!» И кончив новостью: «Взят Каре и Ардаган». Тогда его пришлось знакомить год за годом С неведомым ему огромным периодом,
Сжав повесть длинную, состарившую нас, В один эпический и бытовой рассказ. Друг слушал, голову склонив и хмуря брови, Всё делался бледней -- в лице ни капли крови --
И наконец сказал: «Но было в наши дни Немало крупных сил, талантов... Где ж они? Да, где они, скажи? Не все же изменили Прошедшему, не все еще лежат в могиле?
Я веру сохранил в людей, мне дорогих, И, прежде чем спрошу тебя я о других, Дай Добролюбова и Писарева адрес». -- «Они отправились...» -- «Куда, зачем?» -- «Ad patres.
Оплакали мы их, но в мире нет потерь Незабываемых, и их у нас теперь С успехом заменить успел Евгений Марков, Пересиявший всех, как посреди огарков
Друммондов яркий свет». -- «Бессмертье заслужив, Великий комик наш Мартынов, верно, жив?» -- «Жив... в памяти своих поклонников, дружище. А сам давно лежит на городском кладбище
С Максимовым рядком, с Сосницким... Многих нет, Которых он увел с собою в лучший свет И никого взамен себя нам не оставил... Но, впрочем, нет, у нас еще есть Вейнберг Павел,
При общем хохоте всех русских городов Способный мастерски изобразить жидов». -- «Некрасов как живет, что пишет? В полной силе, Надеюсь я, талант его богатый, или...
Боюсь спросить о том...» -- «Он умер тоже, брат, И уж о нем у нас почти не говорят. Забыт и Курочкин покойный вместе с Меем. Мы духу времени противиться не смеем
И в век промышленный биржевиков, дельцов Совсем уже не чтим лирических певцов, Давно их заменив продуктами грошовых Стихотерзателей каких-то Барышевых,
Мартьяновых... имен не помню даже всех, Чего, конечно, мне ты не поставишь в грех». -- «Да, почва невская, я вижу, нездорова... Хоть Даргомыжского найду ли я, Серова?»
-- «Увы, их тоже нет, но вздох свой затаи: Маэстро Лазарев есть с Цезарем Кюи, Который так у нас не терпит итальянцев, Что со столбцов газет привык, как из-за шанцев,
Их грозно сокрушать как музыкальный страж». -- «Так кем же полон мир интеллигентный ваш? Порадуй чем-нибудь меня хорошим, новым, Дай «Современник» мне последний с «Русским словом»».
-- «Тебе их дать, мой друг, никак я не могу. Вот «Берег» почитай... Нет, нет, поберегу Тебя на первый раз... Два толстые журнала, Где прежде мы с тобой работали немало,
Уж стали редкостью, и их библиоман Хранит в своем шкафу и переплел в сафьян. Вот «Русский вестник» ты везде найдешь покуда И купишь дешево на рынке на вес, с пуда;
Но сам Катков сказать мог смело бы весьма: «Теперь я, брат, не тот!» как в «Горе от ума», И лишь с Цитовичем -- судьба такая вышла -- Он вправе нынче стать под пару прямо в дышло».
-- «А Помяловский где, Левитов и Слепцов?» -- «Всё там же, где и все, -- у дедов и отцов. Зато за шестерых, день каждый, без отдышки, Стал Лейкин печь то очерки, то книжки
И так пришелся всласть, что уже с давних пор, Поджав животики, ржет целый Щукин двор От разных сцен его и очерков...» -- «Довольно! Пощады я прошу, тебя мне слушать больно...»
И быстро он ушел... Теперь он очень плох. Смутил его контраст различных двух эпох, Поставленных пред ним так беспощадно рядом, И старый юноша, идеалист по взглядам,
Не ужился в среде, совсем чужой ему, Дичиться начал всех, не ходит ни к кому И часто, позабыв об отдыхе и пище, Проводит целый день на Волковом кладбище,
Читая надписи крестов, могильных плит И, потрясенный вновь, как доктор говорит, От ломки нравственной поправится едва ли И перейдет опять к безумью от печали.
Cookies on Poetry Cove