Утро позднее. Небо туманное Над столицей как саван висит, И движенье кругом беспрестанное -- Шум, и говор, и звон от копыт.
Всё торопится, с ног всё сбивается, Словно времени каждому нет, Но столица не той представляется, Как назад тому двадцать пять лет.
Вновь проложены улицы многие, Омнибусы бегут на парах; Репортеры, как мухи двуногие, На воздушных летают шарах.
Электричеством весь освещается Петроград... Каждый день, например, Домонтович, чтоб в Думу отправиться, Приготовить велит монгольфьер.
Посмотрите -- кругом не Европа ли? Питер с Лондоном спорить готов. Обессмертили Струве в Петрополе Чрез Неву пять висящих мостов.
Телефоны связали все здания, Все жилища: при помощи их Композиторов новых создания Можно слушать в квартирах своих
И, забыв суматоху напрасную, В зимний или в осенний сезон Чтоб не бегать в погоду ненастную, Можно сплетничать чрез телефон,
Разболтавшись при этой оказии С «дамой сердца» удобно весьма... Две-три лишних явилось гимназии И чрез пятый-шестой дом -- тюрьма.
Словом, всюду прогресса знамения, И хоть два миллиона людей -- Невских жителей, стало всё ж менее Завирательных прежних идей.
Перестроилось общество заново, Места нет в нем реальным творцам; Пять домов генерала Мартьянова Отдаются бесплатно жильцам.
На Неву из Усолья далекого Прикатил коммерсант-сибиряк; От казны был тяжел кошелек его, Сам он был далеко не из скряг.
Новичком он явился в Петрополе, И при виде различных чудес Не однажды глаза его хлопали: Восхищал его невский прогресс.
Всё его возбуждало внимание, Так что с раннего часто утра, Свой восторг предвкушая заранее, Он чуть свет покидал номера
И по городу рыскал богатому, Где смущал его грохот и гул... Раз -- знаком уже был Петроград ему -- В лавку книжную он завернул.
«Подписаться хочу на газету я, А притом и на толстый журнал. Укажите, по правде советуя, Чтобы сам я впросак не попал,
Чьи изданья в ходу теперь более?» -- «Господина Суворина. Он, Знать такая далась монополия, Всю печать нынче забрал в полон.
Да-с, один завладел прессой целою, И других соиздателей нет. Все журналы -- я список вам сделаю -- «Огонек», «Голос», «Слово» и «Свет»,
«Время новое», «Речь», «Иллюстрация», «Нива», «Вестник Европы» и «Сын» (Чтоб в руках была целая нация) Издавать стал Суворин один,
Чем ужасно была раззадорена Отставных журналистов толпа...» -- «А вот эта чья лавка?» -- «Суворина. В книжном деле нет выше столпа:
Он убил магазины все книжные, И бороться нельзя с ним никак. Верьте в слово мое необлыжное...» Лишь руками развел сибиряк,
Речь приказчика важного слушая, И, покинувши лавку, шептал: «Видно, бил лишь в Сибири баклуши я, Если дива такого не знал...»
Суета на проспекте обычная. Сибиряк по панели бредет, Погружен в размышленья различные, И, лицо свое пряча в енот,
Чтоб от ветра избавиться резкого (Петербургский неласков зефир), До угла дотащился он Невского И Владимирской; видит -- трактир
С освещенной парадною лестницей. К ней стремятся в обеденный час Туз-делец с рыжекудрой прелестницей, Правовед, только кинувший класс,
Аферисты, валеты червонные, Бюрократы, шагистики цвет, И татары, как бы окрыленные, Их в особый ведут «кабинет»
Или в общую залу громадную... Увлеченный толпой, наконец В ту же залу трактирно-нарядную Пробрался и сибирский купец.
Заказавши уху со стерлядкою, Блюдо редкое очень зимой, Он спросил у слуги с миной сладкою: «А чей это трактир, милый мой?»
И, вопросом смущенный сильнее, чем Всякой грубостью, молвил слуга: «Куплен он Алексеем Сергеичем Был у Палкина втридорога».
-- «Куплен кем? Человеку нездешнему Ты толковее должен сказать: Алексея Сергеича где ж ему По единому имени знать.
Кто такой...» Татарин куражится, Посмотрел на купца, словно зверь: «Господина Суворина, кажется, Знает каждый младенец теперь».
Вечер. Прежнего сада Демидова Не узнать. В нем огромный вокзал, И каскадно-заманчивый вид его Всех невольно к себе привлекал.
А в вокзал так и ломится публика Торопливо с различных сторон: Ей знакома газетная рубрика, Что гласит: «Вновь открыт Демидрон».
Можно здесь позабыть важность чинную, Все дневные заботы и труд, -- И валит, и валит в залу длинную Петербургский скучающий люд.
На эстраде -- певицы французские, Знаменитостей целый реестр; Музыканты приезжие, прусские, Занимают огромный оркестр;
Плясуны и плясуньи канатные, Много клоунов, «Новый Боско», Шансонетки клубнично-приятные И игривые, точно клико;
Блеск и шум, гул толпы прибывающей, Полусвета отборный цветник, Самый воздух слегка одуряющий -- Всё влечет в Демидрон в этот миг.
Сибиряк сбросил шубу тяжелую, Занял кресло в четвертом ряду И певицу в трико, полуголую, Созерцает в каком-то чаду,
То краснеет, то, жмурясь, волнуется (Он недаром родился в избе), А сосед его просто беснуется И отхлопал все руки себе.
Атмосфера такая уж жгучая, Быть нельзя хладнокровным никак... Вот, дождавшись удобного случая, Речь с соседом завел сибиряк:
«Превеселое здесь заведение, И пьянит оно, словно вино, Только думаю -- на поведение Может действовать дурно оно».
-- «Почему...» -- взглянул вопросительно На купца еще юный сосед. -- «Да уж очень здесь всё соблазнительно И обычной пристойности нет».
-- «Отсталое у вас очень мнение...» -- «Чей же, сударь, теперь Демидрон?» -- «Лишь на днях перешел во владение Алексея Суворина он».
-- «Как, и здесь он поспел?» -- «Воротилою Стал он первым у нас на Неве, Стал финансовой нашею силою, Да и в прессе стоит во главе.
Хоть в идеях дошел до убожества, Но барыш от изданья таков, Что имеет он портерных множество И четыреста шесть кабаков»
День субботний. Погода суровая, Жмется каждый столичный жилец, Но отправился в бани торговые По привычке сибирский купец,
Взял фуфайку, в дороге полезную, И с бельем небольшой узелок, Занят думой одной разлюбезною: «Поскорей бы залезть на полок!»
Вот и баня. Дверь настежь растворена. Но уж сам порешил сибиряк: «Вероятно, здесь бани Суворина?» И швейцар отвечал: «Точно так...»
Cookies on Poetry Cove