Посреди огромной залы, Где скользит вечерний свет, Грамотеи-радикалы Собралися на совет.
Бродит мысль по лицам важным, Хмуры брови, строгий вид, -- И лежал пред мужем каждым Букв российских алфавит.
Час настал, звонок раздался, И суровый, как закон, Перед обществом поднялся Председатель Паульсон.
Двери настежь, и квартальный Вводит связанную рать -- Букв российских ряд печальный Счетом ровно тридцать пять.
Для позора, для допросов Привели на стыд и срам Буквы те, что Ломоносов Завещал когда-то нам.
Не скрывайте ж тайных мук вы, Не сжимайте бледных губ; Не одной прекрасной буквы Мы увидим хладный труп.
Первый враг ваш есть Кадинский. Он, о ужас! (смех и крик) Думал шрифт ввести латинский В благородный наш язык;
И, отвергнутый советом, Чуть не пролил горьких слез... Но постойте: в зале этом Начинается допрос.
«Буква Ять...» И мерным шагом, Глаз не смея вверх поднять, Перед всем ареопагом
Появилась буква ять. Как преступница, поникла И, предвидя свой позор, От новейшего Перикла
Слышит смертный приговор: «Буква жалкая! Бродягой Ты явилась в наш язык, Сам подьячий за бумагой
Проклинать тебя привык, За тебя лишь называли Нас безграмотными всех; Там, где люди ять писали,
Е поставить было грех. Даже избранную братью Педагогов (крики: вон!) Допекали буквой ятью
С незапамятных времен. Так в тебе гермафродита Мы признали, -- и теперь Выдти вон из алфавита
Приглашаем в эту дверь!» Ниц склонясь, как хилый колос, Ять уходит. «На места!»
Раздается новый голос: «Шаг вперед, мадам Фита! Так как с русским человеком Кровной связи нет у вас,
То ступайте к вашим грекам...» Но Фита вдруг уперлась: «Мир ко мне неблагодарен!» Дама рвется, вся в поту:
«Даже сам Фаддей Булгарин Век писался чрез фиту. Вашу верную служанку Не гоните ж...» (резкий звон).
И несчастную гречанку На руках выносят вон. Та же участь ожидала Букву Э и Ер и Ерь:
Стража вывела из зала Их в распахнутую дверь. Потеряв красу и силу, Всем им в гроб пришлося лечь,
И теперь на их могилу Ходит тайно плакать Греч.
Cookies on Poetry Cove