Смирись, рассудок мой! к чему такое рвенье? Сатира для людей -- худое наставленье. С сим страшным ремеслом ты будь всегда готов Приязни рушить связь, нажить себе врагов;
Все скажут о тебе: насмешник сей несчастный Есть язва общества, ум вредный и опасный, Беги его, страшись -- для острого словца В сатире уязвит он матерь и отца!
И те, которые слывут тебе друзьями И смелыми подчас пленяются стихами, В обиженном лице портрет увидя свой, Смеяся вслух над ним, а тихо над тобой,
К толпе твоих врагов тотчас передадутся И дружества с тобой под клятвой отрекутся. Сатира, в коей желчь и злоба лишь видна, Без пользы для других, писателю вредна;
Исправишь ли порок насмешкою одною? Стихи ль подействуют над зверскою душою? Напрасно! все труды останутся вотще, Такие чудеса не слыханы еще.
Ты будешь обличать Грабилина злодейства, Им разоренные показывать семейства, -- Что пользы? Хищник сей покоя и добра Иль друг с вельможами, иль си́лен у двора!
Хоть всеми бранными осыпь его словами, Он, откуп новый сняв, сравнен с полубогами! И день и ночь пиры богатые дает, На коих -- крокодил! -- он кровь и слезы пьет!
Ты скажешь: на суде, пред взорами Клеона, Уснула грозная блюстительность закона, Невинный осужден, оправдан плут... а он? Он знатен, он богат, на что ему закон?
Суда для сильных нет -- он слабым лишь ужасен; Преступник чем знатней, тем боле безопасен. Явишься ль в общество осмеивать порок Иль юности давать спасительный урок,
Бранить невежество, пустую знатность рода,-- Что ж будет? все тебя в нем примут за урода, Который должного почтенья не хранит И смело знатному о чести говорит!
Писателей дурных исправить ты желаешь,-- Вот цель премудрая! как будто выставляешь Себя лишь одного для них ты образцом, В сатире, где едва смысл вяжется с стихом.
«Пришел, -- вскричат они, -- давать нам наставленья, Как будто бы писать нельзя уж без ученья!» Начнешь ли Балдуса порочить скучный бред -- «Он добрый человек, -- услышишь ты в ответ, --
Кто право дал тебе бранить его нещадно? Всяк волен здесь писать и складно, и нескладно; Простительно отцу лелеять милых чад; К тому ж ввели ль кого стихи его в разврат,
Недолговечные творения поэта, Которые гниют, не знав дневного света?» Вралева упрекнешь -- все ахнут: боже мой, Что труд Бессмыслова возносит он хвалой!
Чего же хочешь ты? вражды между друзьями, Которые живут взаимными хвалами? Оставь, оставь навек такое ремесло, Пока оно тебе вреда не принесло;
Поэма вздорная, нелепо песнопенье Герою и певцу есть вместе посрамленье! Пусть тонет, пусть горит, в незнании от всех, -- Сказав о ней, родишь лишь жалость, а не смех;
Печатный всякий вздор исчезнет сам собою: Его ли воскресить осмелишься хулою? Театра нашего и слава наших дней: Сумбека, Радамист, Электра и Атрей --
Довольно на себя врагов вооружили: Пыль, черви, сырость, мгла войну им объявили! И ты, на сцену вновь явившийся, Эдип, Из нищего -- царем безжалостно погиб,
Предтечу своего вотще затмить стремился, Слепец афинский жив -- а Царь Эдип сокрылся При плеске зрителей высокого райка! Но можно ль сосчитать, упомнить, хоть слегка,
Трагедий, драм собор, труд цеха заказного, Которы погреблись в подвалах Глазунова; Пусть, клятвой отягчась расчетных продавцов. Скрывают там себя и стыд своих творцов,--
Нет, мало! для твоей обидной им забавы Ты отыскал в пыли валявшийся «Храм славы», Биона с Мосхом вновь несчастный перевод, И «Федру» Бавия, и кучу разных од,
Улику жалкую бессмыслия, безумства; Но мщенье ждет тебя за дерзость и кощунство! Уж Вздоркин для тебя по дням и по ночам Терзает бедный ум для жалких эпиграмм;
Уж вновь бессвязное послание готовит, В котором очернит тебя и озлословит, И, в гибельном бреду, бумажный витязь сей С костра возопиет к дружине так своей:
«Зачем мы, друг, с тобой на сем костре палящем? Я сроду не писал ни абие, ни аще! Он враг мой, он злодей, в посланиях моих, Жестокий! обличил в бессмысльи каждый стих,
А их хвалил и ты, хвалил мой благодетель, Сам, в радостных слезах, я был тому свидетель; О! вечно я ему сей злобы не прощу Иль абие скорей в стихи мои вмещу!..»
Так Вздоркин на тебя в посланьи ополчится, Проси его иль нет, уж он не примирится, Тиснению себя безжалостно предаст; Ты шепчешь: «В добрый час! не так-то он горазд»;
Согласен в том с тобой; но разве не случалось, Что даже Балдусу нередко удавалось Насмешкою платить насмешникам своим; Не сам ли он тебя под именем чужим
Недавно разбранил и с другом поплатился, Чтоб глупость тот его назвать своей решился; В немногих сыщешь ты ума и остроты; Во всех достанет сил для подлой клеветы;
И брань ли требует таланта здесь какого, Коль льется нам она с пера и с уст Злослова? Пусть Балдус не страшит, пускай его весь век В кропании стихов уродливых протек,
Но Бавий, Мевий, Фирс, поющий доброгласно, Но злобных рифмачей соборище ужасно! Один уж пред тебя с ругательством предстал, Торгаш бессмыслицы и продавец похвал,
Который всех морит в горячке стихотворной Журналом, виршами и прозою позорной: Страшись, страшись толпы рассерженных певцов, Уж гром их над тобой обрушиться готов.
Неистовый порок обиды не прощает, И гибельный конец злословье ожидает! Но тише -- ты в ответ и в спор со мной идешь: Ты вид злоречию совсем иной даешь;
Когда бы, например, в горячности безмерной, Открыл пред светом я тот путь неимоверный, По коему достиг Рубеллий до честей, Стал властвовать людьми, раб низкий всех страстей,
Когда бы, гнусную сорвав с него личину, Я подлых дел его открыл хоть половину И, в виде собственном представив на позор, Ужасный произнес над ним бы приговор;
Когда бы обличил я страшны злодеянья, Которы, в поздние минуты покаянья, Ханжихин, устрашась и смертных, и богов, Смиренно облачил в монашеский покров;
Когда бы, позабыв к прелестным уваженье, Всех тайн Кокеткиной я сделал откровенье Иль жизнь Распутина порочить стал бы вслух, Как в ветхой хижине, храня он бодрый дух
И мудрость с ранними обретши сединами, Нас жалкими о ней смешит проповедями, -- По праву б ты меня злоре́чивым назвал; Но чтобы над глупцом смеяться я престал?
Чтоб, Вадия стихи внимая на мученье, Я мог выказывать в лице своем терпенье; Чтоб, стоя с низостью пред знатным подлецом, Престал бы соглашать я сердце с языком,
Иль чтоб в кругу друзей, с людьми иль меж стенами, Бурруна, Бавия назвал бы я певцами; Чтоб, оды Балдуса читая, не зевал, В них каждой бы строки с досады не марал,
На жалкий перевод Расина и Вольтера Спокойно бы смотрел и хлопал из партера,-- На это нет моей покорности к тебе: Я это повелеть не в силах сам себе.
Предавши своему печатный вздор сужденью, Мешаю ль от него купцов обогащенью? Благодаря уму своих покупщиков, Как Крез, от глупых книг разжился Глазунов;
И в чем же винен я, когда, за наказанье, Купивши и прочтя Бессмыслова маранье, Скажу, что лучше б он его не издавал, -- Тогда его глупцом никто бы не назвал;
Полезный сей совет всяк право дать имеет Тому, кто пишет вздор и вздор печатать смеет, -- Пусть автор плачущий нанижет пять странна, Где просит милости, пощады, павши ниц,
Не внемлет ничего читатель беспристрастный: Стихи летят в огонь -- и гибнет труд несчастный! К тому же в силах ли сатирой я своей Хоть мало обратить на разум рифмачей?
Я Балдусу твержу: ты не рожден поэтом; Будь другом, будь отцом, полезен будь советом Иль помощью другим, -- лишь кончу мой совет, А Балдус за перо -- и вновь полился бред,
И мне ж за доброе приязни наставленье Несносные стихи читают на мученье! Я Вздоркину сто раз стыд тяжкий предрекал, Когда он в свет свои посланья издавал,
А Вздоркин -- что ни день, то басня или ода, А Вздоркин, нового произведя урода, Скропавши два стиха, надулся и кричит: «О радость! о восторг! и я, и я пиит!»
Вотще пред Бавием все силы истощаю И к смыслу здравому склонить его желаю; Рифмач неколебим -- и с каждою луной Нас новою дарит в журнале чепухой;
Советом оскорбясь, себе ж к стыду и сраму, Смешную на меня пускает эпиграмму; И это ль ты во мне злоречием зовешь, За это ли конца ужасного мне ждешь?
Не мне ли одолжен тем Балдус многоплодный. Что, может быть, его прочтет потомок поздный? Безвестны имена: Фирс, Мевий и Злослов -- Известность обретут ценой моих стихов,
И, может быть, с гудком мой Бавий, вместо лиры, По смерти рассмешит читателей сатиры! За это ль на себя их мщенье навлеку, Что я им лишний год прибавлю на веку?
Но, муза! замолчим, покорствовать умея, До первого глупца -- и первого злодея!
Cookies on Poetry Cove