Я поджидал поез́да в Ковентри́ И на мосту стоял с толпой народа, На три высоких древних башни глядя; И старое преданье городское
Мне вспомнилось... / Не мы одни -- позднейший Посев времен, новейшей эры люди, Что мчимся вдаль, пути не замечая, И прошлое хулим, и громко спорим
О лжи и правде, о добре и зле, -- Не мы одни любить народ умели И скорбь его душою понимать. Не так, как мы (тому теперь десятый
Минует век), не так, как мы, народу Не словом -- делом помогла Годива, Супруга графа грозного, что правил Всевластно в Ковентри. Когда свой город
Он податью тяжелой обложил И матери сошлись толпами к замку, Неся детей, и плакались: «Коль подать Заплатим, все мы с голоду помрем!» --
Она пошла к супругу. Он один Шагал по зале средь собачьей стаи; На пядь вперед торчала борода, И на локоть торчали сзади космы.
Про общий плач Годива рассказала И мужа умоляла: «Если пбдать Они заплатят -- с голоду умрут!» Он странно на нее глаза уставил
И молвил: «Полноте! Вы не дадите Мизинца уколоть за эту сволочь!» «Я умереть готова!» -- возразила Ему Годива. Он захохотал;
Петром и Павлом клялся, что не верит; Потом по бриллиантовой сережке Ей щелкнул и сказал: «Слова! слова!» -- «Скажите, чем, -- промолвила она, --
Мне доказать? Потребуйте любого!» И сердцем, жестким, как рука Исава, Граф испытанье выдумал... «Ступайте На лошади по городу нагая --
И отменю!» Насмешливо кивнул Он головой и ровными шагами Пошел, с собой собачью стаю клича. Когда одна осталася Годива,
В ней мысли, словно бешеные вихри, Кружились и боролися друг с другом, Пока не победило состраданье. Она отправила герольда в город,
Чтоб с трубным звуком всем он возвестил, Что граф назначил тяжкое условье, Но что она спасти народ решилась. «Они меня все любят,-- говорила.--
Так пусть до полдня ни одна нога Не ступит, ни один не взглянет глаз На улицу, когда я ехать буду; Пусть посидят покамест дома все,
Затворят двери и закроют окна». Потом пошла она в свою светлицу И пряжку пояса с двумя орлами, Подарок злого лорда своего,
Там расстегнула. Но у ней стеснилось Дыханье, и замедлилась она, Как медлят в белой тучке летний месяц. Опомнившись, тряхнула головой,
И до колен рассыпались волнами Ее густые волосы. Поспешно Она одежду сбросила и стала Украдкою по лестнице спускаться.
Как луч дневной между колонн скользит, Так и Годива кралась от колонны К колонне, и в воротах очутилась. Тут конь ее стоял уж наготове,
Весь в пурпуре и в золотых гербах. И на коне поехала Годива, Одета целомудрием. Казалось, Вокруг нее весь воздух притаился,
И ветерок едва дышал от страха, И щурились исподтишка, лукаво На желобах с широкой пастью рожи. Дворняжка где-то тявкнула, и щеки
Годивы вспыхнули. Шаги коня Ее кидали и в озноб и в трепет. Казалось ей, что все в щелях коварных Глухие стены, что затем теснятся
Над головой у ней шпили домов, Чтоб на нее взглянуть из любопытства. Но ехала и ехала Годива, Пока пред ней в готические арки
Градской стены не показалось поле, Сияя белым цветом бузины. Тогда она поехала назад, Одета целомудрием. В то время
Один несчастный, никогда не знавший Биенья благодарности в груди И бранному присловью давший имя, Дыру в закрытом ставне пробуравил
И, весь дрожа, лицом к нему припал; Но не успел желанья утолить, Как у него глаза оделись мраком -- И вытекли. Так сила дел благих
Сражает злые чувства. Ничего Не ведая, проехала Годива -- И с сотни башен разом сотней медных Звенящих языков бесстыдный полдень
Весь город огласил. Она поспешно Вошла в свою светлицу и надела Там мантию и графскую корону, И к мужу вышла, и с народа подать
Сняла, и в памяти людской навеки Оставила свое святое имя.
Cookies on Poetry Cove