Истомленный, на рисовой ниве он спал,
Грудь открытую жег ему зной;
Серп остался в руке, -- и в горячем песке
Он курчавой тонул головой.
Под туманом и тенью глубокого сна
Снова видел он край свой родной.
Тихо царственный Нигер катился пред ним,
Уходя в безграничный простор.
Он царем был опять, и на пальмах родных
Отдыхал средь полей его взор.
И, звеня и гремя, опускалися в дол
Караваны с сияющих гор.
И опять черноокой царице своей
С нежной лаской глядел он в глаза,
И детей обнимал, -- и опять услыхал
И родных и друзей голоса.
Тихо дрогнули сонные веки его,
И с лица покатилась слеза.
И на борзом коне вдоль реки он скакал
По знакомым, родным берегам...
В серебре повода, золотая узда...
Громкий топот звучал по полям
Средь глухой тишины, и стучали ножны
Длинной сабли коню по бокам.
Впереди, словно красный кровавый платок.
Ярко-крылый фламинго летел;
Вслед за ним он до ночи скакал по лугам,
Где кругом тамаринд зеленел.
Показалися хижины кафров, -- и вот
Океан перед ним засинел.
Ночью слышал он рев и рыкание льва
И гиены пронзительный вой;
Слышал он, как в пустынной реке бегемот
Мял тростник своей тяжкой стопой...
И над сонным пронесся торжественный гул,
Словно радостный клик боевой.
Мириадой немолчных своих языков
О свободе гласили леса;
Кличем воли в дыханьи пустыни неслись
И земли и небес голоса...
И улыбка и трепет прошли по лицу,
И смежилися крепче глаза.
Он не чувствовал зноя; не слышал, как бич
Провизжал у него над спиной. . ,
Царство сна озарила сиянием смерть;
И на ниве остался -- немой
И безжизненный труп: перетертая цепь,
Сокрушенная вольной душой.