Апостолы носят ученье Христа По свету стопой неустанной; Идет и в славянские наши места Апостол Андрей Первозванный.
По северным дебрям, холмам и топям Забрел он к туманным ильменским водам. Пустынное озеро в сизых волнах; Ни паруса нет в отдаленьи.
Но люди тут есть: на его берегах Местами темнеют селенья. «Каков-то, -- подумал апостол. -- народ, Что в этих убогих лачугах живет?»
И шаг ускорил он, идя к берегам. Вот к первым избушкам подходит. Навстречу народ к нему выбежал сам; Кричит и руками разводит...
Ни слова пришельцу сказать не дает И за руки к озеру прямо влечет. В их криках нельзя разобрать ничего -- Привет ли то или угрозы?
Но вот притащили на берег его, Горой тут навалены лозы. «Не казнь ли какая?» -- подумал Андрей. Но мимо влекут его, с воплем: «Скорей!»
Стоит деревянная дальше изба. Обуглены срубы -- и паром Все щели дымятся; а сбоку труба Погибельным дышит угаром.
В избе всё клокочет, шипит и бурлит, И дымная туча над кровлей висит. Зияет, как пасть, почерневшая дверь, Вся мокрою сажей одета.
Подумал апостол: «Погибну теперь!» Но верой душа в нем согрета. «Спасся Даниил и от хищных зверей. Изми меня, боже, из рук дикарей!»
Всё ближе толпа подступает к нему, С обоих боков нажимает, Теснит его к двери -- и в грозную тьму, Как жертву, с собой увлекает.
Зловонным и знойным туманом объят, Апостол подумал, что ввергнулся в ад. На миг у него помутилось в глазах И дух захватило от жара.
Хотел закричать он -- ни звука в устах! И видит сквозь облако пара: Стоит раскаленная печь, и при ней Хлопочет толпа обнаженных людей.
Растрескались красные камни жерла, И искры дождем с него прыщут; В потемках угара два страшных котла Шипят, и клокочут, и свищут.
Припомнил Андрей вавилонскую печь (В которой трех отроков думали сжечь). Он хочет спросить о вине их своей. Все разом кричат, не внимая.
Опять обступили. «Скорее, скорей!» Толпятся, его раздевая... По скользкому полу волочат к печи. В жерло ей плеснули водой палачи.
Пары над каменьями шумно встают Удушливой белою тучей. Андрей содрогнулся: его обдают Ушатами влаги кипучей.
Едва удержаться он мог на ногах.... И видит: у всех уже прутья в руках. Запрыгали лозы по мокрым спинам: Все сами себя они хлещут.
Смеясь, и апостола бьют по бокам; Смеясь, в него щелоком плещут. От скорби великой лишаяся сил, Отчаянным голосом он возопил:
«Скажите, пред кем я из вас виноват? За что мне такое мученье?» Те хлещут и плещут, хохочут, кричат: «Какое мученье -- мовенье!»
Тут замертво на пол апостол упал, И, как его вынесли вон, не слыхал. Но вот окатили студеной водой; Он ожил. Толпа суетится,
Его одевая, -- и снова с собой Зовет; но зовет подкрепиться. Хотел из них каждый его угостить, -- И начал апостол по избам ходить.
Отведав их хлеба и соли, Андрей На холм из села удалился; Прилег там и нравам славянских людей Смущенной душою дивился.
И думал о том он, что в будущем ждет И сторону эту и этот народ. «Казалось бы, -- молвил он, -- славно им жить; У всех есть и хлеб и свобода.
Откуда ж привычка самих себя бить Явилася здесь у народа? Никто их не мучит, никто их не бьет, Так сами придумали. Странный народ!
Да, любит побои, пристрастен к битью! Пожалуй, народу такому Захочется спину подставить свою Под розги и палки другому».
Но. баней славянской вконец истомлен, Андрей погрузился в дремоту -- и в сон. И снится ему, что его уж давно В Патрасе распяли как надо,
Что мир обновился, и всюду одно Христово покорное стадо, Что там, где стояла в болотах вода, У русских воздвиглись везде города;
Что вот миновал и семнадцатый век. Как умер он крестной кончиной, -- Великий у русских царит человек, И ходит повсюду с дубиной,
И орден апостолу в честь создает Для тех, кто народу с ним больше побьет. От ужаса вмиг пробудился Андрей, Немедля собрался в дорогу,
И дальше пошел от ильменских зыбей, Смиряя молитвой тревогу. «О господи! всякого в жизни земной Избавь от невольных и вольных побой!»
Cookies on Poetry Cove