Принят прах -- не крематорием,
Не Ваганьковом, безвестно чей,
Без надписи in memoriam,
Без венков, но и без речей.
На степи еле виден горбик --
Рытвина, а пожалуй, межа.
И прохожему не до скорби,
Как споткнется, на отдых спеша.
Он пришел на исходе века,
Угодил на этот самый стык,
Выкарабкался -- хоть калека --
И ничего, почти что привык.
Раздиралось земное чрево,
Иссяк, задыхаясь, воздух, --
Пел он, что небесное древо
В ночь распустится купами звезд.
Пел, что ветер звездные хлопья
Сронит, завязь не тронув, а нет
Что лучами землю затопит,
Утром созрев, Золотой Ранет.
Всё сметающим ураганом
Неотвратимая шла гроза --
Пел он: за морем-океаном
Светят зори -- девичьи глаза.
Как он пел -- никто не услышал,
Ни одна придомовая мышь --
Разве еж, когда в поле вышел,
Или разве прибрежный камыш.
Как он умер -- никто не видел,
Верно, шел, покачнулся и лег,
Смерть его не обидела --
Прервала безболезненно вздох.
А неслышимые те песни
Ручейками лесными дрожат,
Ветерками пьют поднебесье,
Светляками ночными кружат.
Хорошо, что не ждать ответа,
И что на небе и на траве
Сон неведомого поэта --
Звук и отзвук, отсвет и свет.