Без поры, не ко времени, вдоль и поперек неключимых дорог, не знаючи путаюсь, пытаючи своего роду-племени.
Много хожено -- брошено, отдано, выдано, моего роду-племени не слыхано, не видано. Или до́ веку его не найти, без огня по свету мыкаясь,
без воды да без пути? Я стучалась к славному, богатому: уж не ты ли мой брат крестовый иль родной? мы ребятами
не с тобой ли прятывались по-за хатами? рядились цветами на Троицу, снежками околицу на святках забрасывали, делились яблоками Спасовыми?
Говорит богатый: войди, сестрица, будем вместе пить-есть, веселиться. Сладко ест богатый, мягко спит -- не лежит к нему душа моя, не лежит.
Я наведывалась к бедному-нищему: не с тобой ли, муж, мы одну и ту ж искали сон-траву небоязненно, ворожили, бла́знимы,
у болот, за кладбищами? не с тобой ли мы перелет птичий встречали кличем в тумане, на змеиной поляне?
венец принимали от синекосмой тучи, у плакучей ивы по-над омутом? да не наши ли кольца тонут там, в заводи, где было нам плавати?
Говорит убогий: войди, подруга, будем вместе жить-тужить, беречься призору, порчи, сглазу да недуга. Шатается бедный, с лица меняется, дрожит --
не лежит к нему душа моя, не лежит. Побывала я у книжника-толковника под самый конец: уж не ты ль мне батюшка-отец? не твое ли я рождение?
не твоей ли волею во крещении язвенно верой названа -- церковника обличение да искушение? Милостив ответ и скор:
ты иди, претерпев до конца, заблудшая овца, во двор Пастыря-Отца, на пажити злачные, реки млечные, там пребыть во веки вечные. --
Поглядела я – ан и впрямь они там все-то праведные, все смиренные, где уж мне со святые, со блаженные! И свет не свет во света темени,
нет моего здесь роду-племени. Что над зорькою, по-над вечернею, пробираясь по тернию, в пуще, повстречала я, горькая --
кому моего горше, пуще, повстречала удавленника, адова ставленника. Идет, чащей пробирается, озирается,
за кустами хоронится, голова, с веревкою на шее, к земле клонится. Говорит -- хрипит, как дерево скрипит сухое, внутри пустое:
«Ты -- Его родил, возлюбил, меня -- выплюнул. Он из лона Твоего исходил, я из ямы на Него выглянул,
и Брата Пречистого, в любви истовой, целованием ко кресту пригвоздил -- потому что Отца-то я больше, чем Брата, любил».
И узнала я, глянув заново, себе ровного, брата кровного -- встрепенулась, к нему сердцем повернулась,
руками обвила, слезами облила, перекрестила и проводила: ступай, душа горькая, неприкаянная, отчаянная, бродить по-над зорькою в пуще леса,
ждать без покаяния Христос-Воскреса, твоего оправдания череда -- в день праведного Страшного Суда. Черною полночью, земными впадинами,
буераками да овражками, поступь каменная роет ямины, тяжкими слова падают градинами: «Так любил Его, что стерпеть не мог,
что брата моего больше любит Бог, и убил брата чистого -- в любви неистовой -- потому что я-то Отца больше, чем брата, любил».
И метнулась я, и вскинулась -- это с мужем я было́ разминулась, на грудь припала, накрест поцеловала, и печать проклятого чела -- меня сквозь прожгла.
На прощаньи, на расставаньи умаливала, уговаривала: жди, душа страшная, отчаянная, нераскаянная, душа Каинова --
пока могила вернет, кого схоронила, жди спасения -- светопреставления, последнего дня, с ним -- меня.
На заре на утренней то не облак, тая, белизной слюдяной отметится, не звезда засветится -- по полю чистому, росянистому,
во своем любезном отечестве идет Сын Человеческий, ко заутреням поспешая, к ранним звонам, стопой благосклонной
травки малыя не приминая. А что ни слово из уст канет -- то цветик завянет. «Кто любит брата своего больше Меня --
тот недостоин Меня. Заповедь новую вам даю: кто душу погубит свою -- обретет ее, согрешив ли -- Меня помянет --
ныне же станет со Мной в раю». Легче душе из тела изойти, чем из сердца гордого молитвенному слову:
ты ли -- тот, кто должен прийти, или ждать нам другого? И в ответ -- кто кому? то ли он – мне, то ли я -- ему, только свет во свет и тьма во тьму:
«Еще ли не в житнице пшеница, не в гне плевел? Я жну, где не сеял, собираю, где не рассыпал,
зерно чужое сторицей. Мертвые пусть хоронят мертвых, вами же примется царство внутри вас и вне,
неимущему дастся, у имущего отнимется, ибо милости хочу, а не жертвы, и блажен, кто соблазнится о Мне». Ужаснулась я, изумилась -- да поклонилась
обретенному отцу -- и всему концу непереносного бремени, своему роду-племени. Допыталась его, чаянного,
оказалася -- посреди своего двора, супротив креста, что Иудина сестра, жена Каинова, да неужто же, не дай Господи, спаси Господи,
дочь Антихриста? Ах, и раскину же я, о́т моря до́ моря, с поля на́ поле, тело свое крепкое, живучее -- хлебной нивою.
Ах, и лягут же мои косы распущены, леса дремучие -- дубом, ивою. Ах, и хлынет же кровь моя волна́ми полными, река́ми нескорыми,
ключами-студенцами, озерами. И уберусь же я красного золота грудами, непочатыми богатыми рудами. И покрасуюсь же я всеми утехами-забавами,
птицами, цветами, травами. Мне ли плакати, разубранной – на́ поди, миру всему на удивление, Господину моему на утешение!
А, да и кину же я все, что мне любо-дорого, под ноги встречному недругу-ворогу: реки повысушу, хлеба повызноблю, леса повырублю, поля-горы повыброшу --
нате, берите, что хотите, кому что ладится, а мне бедной ничего не надобно. Донага раздета, ограблена дочиста, поругана, осмеяна, со свету сжита,
по ветру развеяна -- пойду я убогая нехоженым путем-дорогою по миру побираться Христовым именем, спасаться крестным знаменьем.
Тюрьмы, остроги -- мои палаты, цепи, вериги -- мои наряды, брань, покоры -- мои царские пиры, чужие дворы, заборы -- могилы
моей красы да силы. Эка что! зато спасу, целым унесу сердце свое, душное, порченое, непоклончивое, незабывчивое,
от Антихристова роду-племени -- ко Христову святому имени. И по смертном по часе, измаявшись в бесовом согласии,
обрадуюсь о моем Спасе я.
Cookies on Poetry Cove