Очень приятно -- залечь средь хлама -- и жмурить разнеженные глаза. Очень занятно оно, то самое, щурится на меня из-за
ширмы: «и чего она все мечется? ишь, бормочет: не найти, хоть брось». А помнишь, недавно, с черной лестницы ты вошел, больной, тощий насквозь,
и сказал: «камешки несъедобные, шубка не теплая, а потому пустите меня к себе, очень неудобно и плохо маленькому одному».
Вот и живем, и довольно дружно мы, ссоримся подчас, ежели ты книжки мои своими игрушками воображаешь и рвешь листы.
Я и досадую: вот убожество -- нянчиться с ним, свалишься пока! Но он не один -- многое множество смотрит из щели его зрачка.
Тянутся ко мне сквозь него -- травами с прежних дорог и с родных могил -- полузамученные забавами тех, кто беспомощных не щадил.
Голые крылья, клювики цапкие всех птенцов, выпавших из гнезда, все беззащитные руки и лапки тянутся, через него, сюда.
В нем, сквозь него, я тоже вот с этими, кто одни, я с теми, кто ничьи, общими связаны мы приметами: у них, как у меня, нет семьи.
А болести -- пусть, в теле как цвель они, но пойдемте вон к той душистой ветле: выеден ствол, а ветви все зелены, иначе нельзя -- гнездо в дупле.
И у нас с тобой нечто подобное: звереныш, детеныш -- не пойму, иначе нельзя -- очень неудобно и плохо старенькому одному.
Вам отвечу, кто сушь высокопарно прячет за чьи-то высшие права: сантиментально? нет – гуманитарно, если к вам еще дойдут слова.
Cookies on Poetry Cove