Это было в Средние века. На высотах Умбрии лесистой, Где смолою пахнет воздух чистый, И в затишье сонном городка
Только ласточки поют в карнизе Вековых бойниц, поросших мхом, -- Бернадоне Пьетро жил в Ассизи. Торговал он шелком и сукном.
У него был сын. Веселый, нежный, В темной лавке старого купца Мальчик рос, мечтательный, небрежный К деньгам, счетам строгого отца.
Он не мог понять его заботы О товарах, ценах и в тоске Всё следил, как Пьетро сводит счеты С важным видом мелом на доске.
Скучно! Он глядит из-за прилавка, Улыбаясь, в глубину небес... Поскорей бы за город и в лес, На поля, где зеленеет травка!..
Иногда про сына своего Думал Пьетро, хитрый, скопидомный: «Мой Франческо -- мальчик добрый, скромный, Но купца не выйдет из него:
Слишком нежен, слишком ручки белы. Всё б ему наряды и духи, Всё б ему романы да новеллы И стихи, проклятые стихи!
Ох, уж эти мне поэты -- манят Грезы славы. Признавался сам, Что однажды, глупой рифмой занят, Он едва не продал господам
Из Кремоны мне в убыток полку Лучших свитков голубого шелку. Надо меры строгие принять!» И на сына Пьетро негодует.
А меж тем его, как прежде, мать, Потихоньку от отца, балует. Мальчик вырос; деньгам не узнал Он цены: чтоб только видеть вечно
Радостные лица, он бросал Золото пригоршнями беспечно. Он любил веселье, жизнь, людей И родную зелень сосен, воду,
Пиршеств шумную свободу. За столом, когда в кругу гостей Он смеялся и шутил, бывало -- В шутках что-то детское звучало
И такое милое, что всех Побеждал невольно этот смех. По лугам росистым, полным мира, Шли друзья однажды утром с пира.
Вдруг они Франциска у Креста В брошенной часовне увидали, Бледного, поникшего в печали. Он у ног распятого Христа
Горько плакал. В праздничной одежде В дни веселья, роскоши и нег Никогда таким он не был прежде: Перед ними -- новый человек.
«Что с тобой, о чем ты плачешь?» -- «Братья, Плачу я о Господе моем!.. Бедный!.. Посмотрите на Распятье, Он страдает!.. Слез моих о Нем
Не стыжусь пред целым миром, всюду О Христе я громко плакать буду!..» И, обняв подножие Креста, Он припал к нему еще любовней:
В это утро, в брошенной часовне Понял он страдания Христа. Собиралось в лавке у Франциска Много знатных рыцарей и дам.
Шляпу сняв, он кланялся им низко: «Есть обновки, заходите к нам!» И встречал их ласково у двери. Подражая ловкому купцу,
Он развертывал куски материй, Говорил: «Вот это вам к лицу!» Своему усердью сам не верил, Думал об итогах барыша,
Торговался, ткань аршином мерил, И волною мягкою шурша, Падал желтый шелк под блеском солнца. Дамы деньги вынули. В луче
Заиграло золото червонца. У одной был сокол на плече. Пахло тонкими духами. Метки Их остроты, легок разговор;
И ласкаются у ног сеньор С острой мордой белые левретки. Но Франциск на улицу взглянул: Там, под знойным солнцем, у порога
Робко нищий руку протянул И сказал: «Подайте, ради Бога!» -- «Бог подаст», -- рукой он сделал знак. Но как только отошел бедняк,
Сердце сжалось от стыда и боли. «Что я сделал!» -- бледный, он умолк, И не в силах притворятся доле, Он за полцены им отдал шелк.
И потом он днем и ночью видел Бедняка молящий, кроткий взор И скорбел, и золото с тех пор Он еще сильней возненавидел.
Для отца он сделать всё готов: Взял из лавки сукон разноцветных И товар навьючил на ослов. Мимо бедных сел, долин приветных,
Сосен, виноградников и скал Он ослов на ярмарку погнал. Смотрит важно, говорит он с весом, На базар торопится купец
И тюки, как опытный делец, Разложил на рынке под навесом. Он в делах выказывает жар, Сердится и спорит. Весь товар
Продан выгодно. Но от заботы Он всю ночь в гостинице не спал. В голове -- итоги, цифры, счеты... Утром возвращается домой;
Он ушел бы в лес дышать прохладой И смотреть, как блещет мох росой. Но в лесу ограбить могут: надо Торопиться, -- в страхе и тоске
Щупает он деньги в кошельке... Он бы лег в траву под эти клены, Чтоб над ним был листьев свод зеленый, -- Только страшно деньги потерять,
И едва лишь вспомнил их -- опять Всё померкло... / Нищие толпою За вожатаем идут. У них Лица неподвижны, словно тьмою
Взор подернут. Он узнал слепых И смутился, и скорбел душою, -- Совести почувствовал упрек: «Нет ли медных денег?» В кошелек
Руку опустил, червонец вынул, Думал спрятать вновь -- и нищим кинул. Вот второй и третий, и дождем Сыплются монеты золотые.
Он кидает с радостным лицом. Спор и драку подняли слепые. Отдал всё Франциск, и у него Вместе с деньгами с души усталой
Словно бремя тяжкое спадало, И в улыбке доброй -- торжество. Едет дальше: каждая былинка, Небо, птицы, резвый мотылек,
И смолы янтарная слезинка На сосне, и трепетный цветок -- Полны радости великой, снова Встретили Франциска, как родного.
Он с доверьем смотрит в небеса, Господу поет хвалу простую. И долины, горы и леса Повторяют песнь его святую.
«Где червонцы? Где мои товары?.. Нищим роздал, нищим сто монет!.. Так не сын же ты мне больше, нет! Будь ты проклят!..» Бернадоне старый
Палку в ярости схватил: «Ты вор, Изверг, роду нашему позор!» Истощив угрозы и упреки, Подал в суд отец его жестокий.
Но Франциск, когда его зовут К городским старейшинам на суд, Отвечает, кроткий и спокойный: «Я пред Богом -- грешник недостойный...
Вы простите мне, но признаю Одного я в мире Судию. Над людьми поставлен Он от века, И во всем я дам Ему ответ:
Человек не судит человека, Между мной и Богом судей нет!» И его к епископу призвали. Долго с жаром говорил отец
И не мог утешиться в печали О своих червонцах. Наконец Он умолк; тогда Франциск смиренный, Перстень сняв, пред стариком кладет:
«Это матери подарок. Вот -- Долг мой отдан: камень драгоценный Стоит больше денег, взятых мной!» Так Франциск, исполненный надежды,
Обручился с бедностью святой: Снял с себя он обувь и одежды, Положил на землю пред отцом И воскликнул с радостным лицом:
«Всё земное, всё, что я имею, -- Даже ризу прежнюю мою Я отцу земному отдаю. Больше здесь ничем я не владею!
Одного хочу любить Христа, Одному хочу служить я Богу: Я избрал тернистую дорогу, -- И теперь душа моя чиста,
И мечты мои свободней ветра! Я могу воскликнуть наконец: Не отец мой -- Бернадоне Пьетро, А Господь -- Небесный мой Отец!
Будьте же свидетелями, братья, Я хочу быть бедным, и таким, Как родился -- слабым и нагим, Кинуться Спасителю в объятья!»
У него ни палки, ни мешка. Опоясанный веревкой, нищий, Он в одежде грубой мужика Просит именем Христовым пищи
По глухим селеньям, городам, По большим дорогам и полям Ходит, проповедуя народу: «Вы найдете в бедности свободу:
Прежде ваших просьб Создатель сам Знает, братья, всё, что нужно вам. Для чего ж печетесь вы без меры Об едином хлебе, маловеры?
Вы не лучше ль лилий полевых? А меж тем не ткут они, не сеют, Но цари одеться не умеют, Как одета каждая из них.
В Божьем мире -- людям места много. Что ж вы спорите -- “мое”, “твое”? Не тому учил Спаситель: всё, Что прекрасно, нам дано от Бога.
Не одна ли общая земля, Как один небесный свод над нами? Для чего ж вы делите межами Господа цветущие поля?
Кто же в тени путнику откажет, На чужую ниву не прикажет Падать росам, кто про золотой Солнца луч дерзнет сказать: “он мой”?
У тебя Создатель твой на лозах Наливные гроздья позлатил, У тебя Он в благодатных грозах Твой поникший колос напоил,
Он скорбит о бедном и богатом, Воздает за зло тебе добром, Отчего ж и ты не хочешь с братом Поделиться хлебом и вином?
О, помиримся, окончим битву, Пусть навеки общим будет всё, И сольем сердца в одну молитву: “Да приидет царствие Твое!”»
Жил Сильвестр в горах, на дикой круче, Словно зверь, в расщелине скалы. Вкруг него ходили только тучи, Да летали с клекотом орлы.
На полу пергаментные книги, Бич железный, цепи и вериги. Вдоль стены уступ гранитных скал По ночам подушку заменял.
Не согнувшись, встать нельзя, так низко В тесной келье... В бездне, глубоко, Лишь поток гремит, -- и далеко Всё земное, только небо близко.
И Франциск мечтает: «Не уйти ли От людей, от шумных городов, От тревоги, суеты и пыли В свежесть и безмолвие лесов?
Там, в горах, где не было доныне И следа людского, -- в тишине Жить и умереть наедине С Господом лицом к лицу в пустыне».
Говорил Сильвестр Франциску: «Плоть, Плоть проклятую смири цепями И бичом железным, и постами, Чтоб простил грехи твои Господь.
У тебя, мой сын, в уме лишь радость, Песенки веселенькие, смех?.. Словно пчелки на цветы -- на грех Мы летим и пьем мирскую сладость!..
Смехом люди бесов лишь зовут. И, внимая радостному кличу, Дьяволы на грешника бегут, Как борзые в поле на добычу...
А потом, когда умрет он -- в ад Крючьями да вилами влачат Господом отринутую душу, И коптят, и жарят над огнем,
Как на святках мы свиную тушу На железном вертеле печем: Вельзевул углей обложит грудой, Уксусом и желчью обольет,
И на стол он лакомое блюдо Самодержцу ада подает. Люцифер на троне лучезарен За роскошной трапезой сидит
И, отведав грешника, кричит Повару сердито: «Недожарен!» Бесы вновь в огонь его влекут И, крутя на вертеле, пекут.
Прежде радость ты любил земную, Прежде песни пел ты на пирах, Подожди ж -- у дьявола в когтях Запоешь ты песенку другую!»
И умолк отшельник. Замирал На устах его зловещий хохот, В тишине пустыни отвечал Лишь потока дальний вечный грохот...
От него Франциск в раздумье шел: Он жалел монаха всей душою. Темный свежий бор и ясный дол Манят к счастью, миру и покою.
Понимал он всё, о чем в листве Радостные птицы щебетали, Понимал, о чем в сырой траве Мошки в солнечном луче жужжали,
Всё, что ключ шептал на ложе мха; Сердце чисто, дух его свободен, Нет! не верит он во власть греха, В смерть, и в ад, и в вечный гнев Господень.
Ликованья больше в Небесах Об едином грешнике спасенном, Чем о многих праведных мужах. Только в сердце, злобой омраченном --
Скорбь и ужас, только лица злых Полны грустных дум в молчанье строгом, А в душе у добрых и простых -- Радость бесконечная пред Богом!
Папа Иннокентий утвердил Орден нищих братьев. Мало верил Он во всё, чему Франциск учил. Но умом расчетливым измерил
Выгоду возможную для пап: «Пусть, -- он думал, -- мысль невыполнима, Жить нельзя без денег, но для Рима Во Франциске будет верный раб!..»
Проповедовать по всей вселенной Миноритам папа разрешил. Десять лет с тех пор Франциск, смиренный, Нищий, по Италии ходил.
И когда родные Апеннины Скрылись за далекий горизонт, Обошел Испанию, Пьемонт, Францию, Савойские долины.
Тот, кто видел раз его, не мог Позабыть: идут к нему крестьяне, Женщины, сеньоры, горожане И разбойники с больших дорог.
Все они в одно сливались братство И в одну великую семью, Покидали родину свою, Дом, детей и славу, и богатство.
Было раз великое собранье Нищих братьев. Сотнями пришли Воины Христа на совещанье, Босоногие, со всей земли.
В Умбрии, в благословенном крае, Собрались толпы учеников На равнине у Сполето, в мае, Меж зеленых сосен и цветов.
Там, в полях, не гнезда птиц небесных, Это -- кельи иноков святых, Это -- кущи из ветвей древесных И зеленых листьев молодых.
Всё кругом объято тишиною, -- Только гул божественных псалмов Издали сливается порою С пеньем птиц и шелестом дубров.
Там, под кровлей из ветвей душистых, Пахнет влажной зеленью в тени, Там в молитвах и беседах чистых Протекают сладостные дни.
Ни о чем не споря, не жалея, На земле свободны лишь они -- Меж царей и меж рабов -- одни, Ничего земного не имея.
И в волненье весь окрестный край, К ним народ собрался отовсюду, Хвалят Бога и дивятся чуду, Говорят: «Сошел на землю...».
Там, в полях, за трапезой в смиренье Гордые бароны и князья Служат нищим. Люди на мгновенье Во Христе -- единая семья.
В небе солнце греет и сияет, -- На земле Блаженный, прост и тих, Ходит, смотрит на детей своих, Любит всех и всех благословляет.
Он скорбел и думал: «Льется кровь Вот уж третий век за гроб Господень. Брат на брата восстает, любовь Угасает, и раздор бесплоден.
Неужель не кончится вовек Брань народов, стоны жертв и крики, Не поймет безумный человек, Что война -- пред Богом грех великий?..»
Он садится на корабль, спешит В лагерь крестоносцев, к Дамиетте, И мечтает, сердцем прост, как дети, Что людей словами убедит
Кончить брань. А в лагере солдаты И вожди веселием объяты: Оттого у добрых христиан -- Праздник, что вчера, во славу Бога
И Святой Пречистой Девы, -- много Перебили пленных мусульман. Со словами мира и молитвой Он идет к неверным в грозный стан.
Меж двумя войсками перед битвой По дороге встретился отряд Сарацин, и в плен святой был взят. За шпиона приняли, схватили,
Безоружного, связав, избили, К полководцу привели в шатер. Пред вождем, доверчивый, спокойный, Он, подняв свой детски ясный взор,
Говорил, что надо кончить войны, Что у всех народов Бог один. Этой речью, доброй и простою, Тронут был суровый Меледин.
Он поник в раздумье головою И сказал: «Кто б ни был ты, монах, -- Я тебя обидеть не позволю: Мудрость Господа -- в твоих речах.
С миром отпущу тебя на волю! Всё, что хочешь, у меня возьми... Ты гяур иль нет, но меж людьми Больше всех ты истинного Бога
Сердцем чтишь!» Франциск не уходил. Он владыку робко вопросил, И мольба во взоре и тревога: «Кончит ли султан войну?» В ответ
Грозный вождь с улыбкой молвил: «Нет». Но в подарок, пожалев о госте, Предложил он из казны своей Много золота, слоновой кости
И парчи, и дорогих камней. На сокровища не бросив взгляда, Нищий отвернулся и молчал, Головой лишь грустно покачал
И шепнул: «Мне ничего не надо». Но готовы слезы из очей Хлынуть, губы у него дрожали, Как порой у маленьких детей
От обиды жгучей и печали... Он в последний раз с мольбой взглянул И тихонько вышел от султана... Трубный звук и топот, гром и гул,
Уж готовы к битве оба стана. «Бог и Магомет Его пророк!» -- Мусульмане с верой восклицали, И с такой же верой: «С нами Бог!» --
Паладины грозно отвечали. В жизни первый раз он одинок Меж людьми. И, скорбный и безмолвный, Он уходит на морской песок,
Где шумят в пустыне только волны. Пал на землю, волю дав слезам, Поднял взор к далеким небесам: «Господи, они не понимают!» --
Шепчет, жгучей жалостью объят; Но ему лишь волны отвечают, Только волны синие шумят... Возвратясь из Африки далекой
К берегам Италии родной, Шел Франциск в печали одинокой Меж скалами горною тропой. Там, в лазури утренней сияя,
Ярче снега, -- посреди камней Обнаженных, ворковала стая Белокрылых нежных голубей. И сказал он, подойдя к подножью
Этих гор, раздумием объят: «Если люди слушать не хотят, Пусть же внемлют птицы слову Божью!» И меж них он радостный стоял:
Всех животных в простоте сердечной, Как детей одной природы вечной, Братьями и сестрами он звал. «Сестры-птицы, мир да будет с вами!» --
Так он начал проповедь, и вдруг Всё затихло. На земле рядами, Слушая, сидят они вокруг. «Сестры птицы, громкими хвалами
Вы должны с любовью без конца Каждый день благодарить Творца, -- Потому что радостно живете, Не сбирая с житницы плодов,
Вы в полях не сеете, не жнете, А Господь под зеленью дубров Вас укрыл, заботится о пище, Он вам дал прекраснейший удел --
Светлый чистый воздух как жилище, Перьями, как ризою, одел! Вот за что весь день, лишь луч денницы Заблестит сквозь утреннюю мглу --
И до звезд вечерних, -- пойте, птицы, Пойте Богу вечную хвалу!» Он умолк, -- и голуби ликуют И, к нему головки протянув,
Крыльями трепещут и воркуют, Смотрят в очи, открывая клюв. И один в лазури необъятной С этой стаей белых голубей
Он меж ними ходит, благодатный, Как отец -- среди своих детей. Ризою касается смиренной Их головок ласковых. Потом,
Отпуская Божьих птиц, Блаженный Осенил с любовью их крестом. И взвилась ликующая стая, И следил он с радостным лицом
Долго, долго, как она, блистая, Словно белый снег, под солнцем тая, Исчезала в небе голубом. Так Франциск ни от кого на свете
С гордостью не отвращал лица: Божьи твари -- все равны, как дети Одного Небесного Отца. И они к нему приходят сами,
К людям позабыв вражду свою. Сердцем чист, он в дружбе со зверями Жил, как первый человек в раю. Раз в пещере в зимний холод, поздно
Ночью с молодым учеником, В Риво-Торто, над стремниной грозной Он сидел за тлеющим огнем. Всё мертво. Над пеленою снежной
Только звезды бледные дрожат. Отрока спросил учитель нежный: «Отчего ты грустен, милый брат?» -- «О прости мне, отче! я горюю
О семье. Я вспомнил мать родную, Братьев, маленьких сестер моих. Скучно мне, душа болит о них...» И Франциск с улыбкой состраданья,
Не сказав ни слова, но спеша, Вышел поскорей из шалаша, Стал лепить из снега изваянья. Кончив, с торжествующим лицом,
Он, смеясь, их обошел кругом И воскликнул: «Где же ты, Руфино? Братец, люди снежные!.. Взгляни Как блестят над белою равниной,
Как тебя приветствуют они!» И Руфино вышел, грусти полный; Искрятся при свете звезд ночных Изваянья, бледны и безмолвны;
И Франциск указывал на них: «Вот -- отец твой, мать, вот -- сестры, братья... Что ж ты медлишь? Подойди скорей! Видишь, как им холодно, согрей,
Поцелуй их, заключи в объятья! Но, когда к груди прижмешь -- в тепле Изваянья снежные растают, И умрут они, как умирают
Все, кого мы любим на земле. Не помогут ласки и лобзанья! И уйдут, уйдут они от нас, Исчезая каждый день и час,
Словно снег от теплого дыханья!» Сорок дней был пост в монастыре. По обету братья не вкушали Ни плодов, ни рыбы. На заре
Встал Франциск. Еще монахи спали. Рядом с ним был в келье брат больной: Долгими постами изнуренный, Жаждою томясь, во сне порой
Он шептал, видением смущенный: «Если б мог я жажду утолить, Под зеленой, свежей тенью сада, От янтарных гроздий винограда,
Соком переполненных, вкусить!..» Бред его подслушав, к изголовью Подошел Франциск: «Проснись, мой брат». И заботливей, чем мать, с любовью
Он ведет его тихонько в сад, Прямо к спелым гроздьям винограда. Но больной поднять не смеет взгляда: Ягоды под розовым лучом,
Налитые соком золотистым, Под листом широким и росистым Светятся прозрачным янтарем. И Блаженный первым к ним склонился,
Немощь плоти с братом разделил, Вместе с ним он от плода вкусил, Чтоб монах нарушить не стыдился Свой обет. «Не бойся прогневить
Господа, -- сказал Франциск, -- чтоб душу Брата от страданий облегчить, Тысячи обетов я нарушу! На себя беру твой грех. Готов
Дать ответ во всем: я знаю, Боже, Милосердье -- для Тебя дороже Всех молитв, обрядов и постов!» От служенья в мрачном, душном храме
В сад порой Блаженный уходил. Там, под голубыми небесами, Целый день с улыбкой он следил, Как из сердца розы темно-алой,
Из тюльпанов огненных пчела Сладкий, ароматный сок пила И как солнце в ульях озаряло Восковые грани нежных сот,
Где струился теплый, светлый мед. В их строенье мудрости так много, Что Франциск у пчелок золотых, Умных маленьких сестер своих,
Познавать учился благость Бога. И когда в стыдливой красоте Лилии порой пред ним блистали, Дольние цветы напоминали
О Цветке Небесном, о Христе -- Этой бледной, сладостной Лилее, Выросшей в долинах Галилеи И цветущей ныне в небесах.
Тот Цветок наполнил, умирая, Мир таким благоуханьем рая, Что проснулись мертвые в гробах. Так вселенная душе святого
Кажется в гармонии своей Символом Единого, Благого, Вечного, таящегося в ней. И зовет, зовет он всю природу,
Бездны, горы, тучи, небеса, Землю, воздух и огонь, и воду -- Слить в одну молитву голоса. Чувствуя душой прикосновенье
Бесконечного, он весь горел И любил, и, полный вдохновенья, Свой великий гимн пред Богом пел: «Тебе -- хвала, Тебе -- благодаренье,
Тебя Единого мы будем прославлять, И недостойно ни одно творенье Тебя по имени назвать! Хвалите Вечного за все Его созданья:
За брата моего, за Солнце, чье сиянье, Рождающее день -- Одна лишь тень, О, Солнце солнц, о, мой Владыко, --
Одна лишь тень -- От Твоего невидимого лика! Да хвалит Господа сестра моя Луна, -- И звезды, полные таинственной отрады,
Твои небесные лампады, И благодатная ночная тишина! Да хвалит Господа и брат мой Ветр летучий, Не знающий оков, и грозовые тучи,
И каждое дыханье черных бурь, И утренняя нежная лазурь! Да хвалит Господа сестра моя Вода: Она -- тиха, она -- смиренна,
И целомудренно чиста, и драгоценна! Да хвалит Господа мой брат Огонь -- всегда Веселый, бодрый, ясный, Товарищ мирного досуга и труда,
Непобедимый и прекрасный! Да хвалит Господа и наша мать Земля: В ее родную грудь, во влажные поля Бразды глубокие железный плуг врезает,
А между тем она с любовью осыпает Своих детей кошницами плодов, Колосьев золотых и радужных цветов! Да хвалит Господа и Смерть, моя родная,
Моя великая, могучая сестра! Для тех, кто шел стезей добра, Кто умер, радостно врагов своих прощая, Для тех уж смерти больше нет,
И смерть -- им жизнь, и тьма могилы -- свет! Да хвалит Господа вселенная в смиренье: Тебе, о Солнце солнц -- хвала и песнопенье!» Над горами тихо пролетая,
В красоте торжественной своей Вся дрожит и блещет ночь немая Мириадами живых огней. В полусне недвижимый над бездной
На горах Альверно он стоял, Окруженный небом ночи звездной, Одинокий на вершине скал, И молился горячо. Светлело
Перед ним в полночной темноте, Словно в блеске солнца на Кресте, Бледное, страдальческое тело. Каплями из ран сочилась кровь,
Алая, во мраке черной ночи. Долу лик склонен, закрыты очи, А в улыбке -- всё еще любовь. Он покорно, тихо умирает.
И Блаженный к Богу своему Поднял взор. От жалости к Нему, От любви душа изнемогает: «О, как мало я Тебя любил,
Как обидел! Это я, гвоздями Члены жалкие пронзив, убил Моего Спасителя грехами. Господи, я не могу смотреть
На Твои мученья! Дай мне тоже, Дай страдать с Тобою вместе, Боже, И с Тобою вместе умереть. Лучше пусть Христос меня осудит,
Пусть отвергнет, -- сердцу легче будет, Только бы не умер Он, храня Кроткий вид, исполненный смиренья... Боже, я не вынесу прощенья,
Нет, не надо, не прощай меня!..» Но Спаситель открывает очи, На Франциска Он взглянул: в тот миг Взор такой любви из мрака ночи
В глубину души его проник, Что как будто в первый раз Блаженный Понял, как Господь его любил, Понял, что, за все грехи вселенной
Умирая, Он людей простил. И Христос к нему всё ближе, ближе, Он -- казалось -- обнимал его, И Франциск шептал с мольбой: «Возьми же,
Господи, возьми меня всего!» И почувствовал он те же муки, Как Распятый, боль он ощутил, Словно кто-нибудь гвоздями руки
И ступени ног ему пронзил. Во Христа душой преобразившись, Вместе с Ним был распят на Кресте, Вместе с Ним страдал и, с Богом слившись,
За людей он умер во Христе. К Небу громким голосом взывая, Он упал: «Тебе я жизнь мою, Отче, ныне в руки предаю!»
А над ним, по-прежнему блистая В непонятной красоте своей, Вся дрожит и блещет ночь немая Мириадами живых огней...
Рано утром из окрестных келий Братья-иноки пришли за ним. Он лежал на скалах недвижим, И как будто от гвоздей алели
Язвы на ногах, ладонях рук, На худом, прозрачно-бледном теле. В ужасе стояли все вокруг... Но потом открыл он очи вновь.
Взор его был полон тайн небесных, Несказанных, и сочилась кровь Каплями из ран глубоких, крестных... С этих пор страданья начались
Тяжкого, смертельного недуга. Раз от всенощной, полны испуга, Бледные монахи собрались И смотрели на его мученья.
И не в силах боли превозмочь, Полумертвый, истощив терпенье, Он метался и стонал всю ночь; Юный брат в порыве состраданья,
Слыша бесконечные стенанья, Видя, что ничем нельзя помочь -- «Господи, -- воскликнул, -- неужели Так несправедливо и без цели
Ты казнишь избранников Твоих?» Услыхал больной и вдруг затих, На монаха поглядел он строго, И ответ раздался в тишине:
«Брат, как смеешь ты судить во мне Милосердье праведного Бога?» Встал Франциск от ложа и, с трудом Опустившись, ниц упал челом,
Крепко всеми членами своими Трепетными, слабыми, нагими Он к земле припал и целовал Землю, руки к персям прижимал,
Полный бесконечного смиренья: «О Создатель мой, благодарю Я за все, за все мои мученья! Об одном еще Тебя молю:
Боль сильнее сделай, если надо, -- Я перенесу ее, любя, -- Потому что всё, что от Тебя, Даже муки -- для меня отрада!
Разве не у Господа в руках -- Жизнь и смерть, и вся земная доля? О Твоя, Твоя да будет воля, Отче, на земле и в небесах!»
Так великий дух в страданьях рос. И огнем любви неутолимой Сердце чистое зажег Христос. Между тем как дух неугасимо
Пред лицом Твоим горел, Господь, -- Как свеча пред образом, -- сгорала От болезни немощная плоть, Таяла, как воск, и умирала.
Перед смертью он ослеп. Мученье Каждый день росло. Когда порой Становилось легче, в сад больной Выходил: одно лишь утешенье --
На крыльце у двери посидеть И на миг -- измученное тело, Что, теряя силы, холодело, В теплых солнечных лучах согреть.
Раз, когда в вечернем кротком свете Он дремал, монахи принесли Пару диких горлиц. Их нашли В поле. Бедные попались в сети.
Чтоб вскормить могли они птенцов, Гнездышко под кровлей, над дверями, Он слепил из глины и сучков Слабыми, дрожащими руками.
И веселью не было конца, Только что из первого яйца Вылупился птенчик, и неловкой Обнаженной маленькой головкой
Скорлупу пробил... Раздался писк Жалобный... Благословил Франциск Господа за то, что, умирая, Видел, как рождалась молодая
Жизнь, и, свет еще сильней любя, Окруженный мраком вечной ночи, К солнцу поднял он слепые очи: «Господи, благодарю Тебя!..»
Только плоти слабою преградой Дух его, как тонкою стеной, Отделен от Бога. Он порой Говорил: «Мне ничего не надо,
Хорошо и умереть, и жить!» Так Блаженный, землю покидая, Счастье высшее познал -- любить, На любовь в ответ любовь встречая.
Чтобы к Богу в мире отойти, В темную часовню под землею Он велел себя перенести. Утешаясь бедностью святою,
Ризы снял и лег на голый пол, И как в юности, когда, одежды Сняв с себя, от мира он ушел, -- Так теперь, исполненный надежды,
Он с печатью смерти на челе Всё земное отдает земле И свободе радуется: «Братья, Я хочу быть бедным и таким,
Как родился -- слабым и нагим, Кинуться Спасителю в объятья!..» Со свечами иноки стоят, И один открыл на аналое
И читал Евангелье святое; В тишине слова любви звучат: «Дети, Я недолго с вами буду. Ныне вам Я новую Мою
Заповедь великую даю, И за то Я вечно в вас пребуду. Мир вам, дети! Как Я вас люблю, Так и вы друг друга возлюбите,
Чтоб узнали все по той любви, Что вы заповедь Мою храните И что вы ученики Мои. Я приду к вам вновь и успокою.
Вы -- во Мне, как Я -- в Отце Моем, И вы будете одно со Мною, Как и Я -- одно с Моим Отцом». Он вздохнул -- и кончилось мученье:
И, как будто задремав, поник Головой на грудь в изнеможенье, И закрылись очи. Бледный лик -- Всё светлей, спокойней и прелестней...
Как дитя -- у матери в руках, Убаюканное тихой песней, -- Он почил с улыбкой на устах. Незакатный свет пред ним сияет,
В лоне Бога дух его исчез, -- Так в лазури утренних небес Белокрылый лебедь утопает.
Cookies on Poetry Cove