Там, где смерть и вечный холод, Бури вой и рев лавин, Старый Гуд живет, владыка Гор, потоков и стремнин.
В ледниках за облаками Белый снег -- его постель, Черный вихрь -- его одежда, Борода его -- метель.
И когда он над горами Мчится, бешенством объят, -- Водопады цепенеют, Скалы вечные дрожат.
Но однажды гений смерти, Этот дух враждебных сил, Одинокую пастушку Гор окрестных полюбил.
Бог стихий неукротимых, Разрушенья мрачный бог Целовал в траве весенней Легкий след девичьих ног.
Он хранил ее, лелеял, Баловал и на венки Ей растил по горным кручам Алый мак и васильки.
Чтобы мягче было ножкам -- Мох зеленый расстилал, На пути ее горстями Землянику рассыпал.
А заблудится, бывало, -- Через бешеный поток Изо льда ей перекинет Он серебряный мосток.
Сколько раз ее от смерти Он спасал, но от греха Не сберег, -- его малютка Полюбила пастуха.
Старый Гуд не может сердце Гордой девы победить, И ревнует, и не знает, Как счастливцам отомстить.
Раз любимого ягненка Не могли они найти, Заблудились, -- ночь и вьюга Их застали на пути.
Тьма кругом; зашли в пещеру, Разложили огонек; Озарился теплым светом Их уютный уголок.
Между тем как за стеною Вой метели всё грозней, Разговор их тише, тише, Поцелуи -- горячей...
Стонет Гуд, ревет от злобы, -- А они за огоньком, Беззаботные, смеются Над ревнивым стариком.
«Будь моей!..» -- Она слабеет, Отдается... Вдруг скала Страшно вздрогнула, и буря Всю пещеру потрясла.
Гром затих, -- настала сразу Тишина. Он поднял взгляд, Побледнел -- и мщенье Гуда Понял, ужасом объят.
Вход пещеры был завален Глыбой камня, и страшна После бешеной метели Гробовая тишина...
Чтоб забыться на мгновенье, Он прижал ее к груди И шептал ей: «О подумай, Сколько счастья впереди!
Будь моей... Не бойся смерти... Старый Гуд, любовь сильней Всех стихий твоих враждебных, Всех мучений и скорбей!»
Но прошло три дня, и голод Потушил у них в крови То, что вечным им казалось -- Мимолетный жар любви.
Разошлись они безмолвно, Как враги, и в их очах Только ненависть блеснула И животный, дикий страх.
По углам сидят, как звери, Смотрят пристально, без слов, И глаза у них сверкают В темноте, как у волков.
На четвертый день он тихо Встал; безумьем взор горел, Он, дрожа, как на добычу На любовницу смотрел.
Бродит страшная улыбка На запекшихся губах, Нож сверкает в неподвижных, Грозно поднятых руках.
Подошел, но вдруг протяжно, Словно ведьма иль шакал, В щель стены над самым ухом Старый Гуд захохотал.
А потом всё громче, громче, Необъятней и страшней Загремела, бог могучий, Песня ярости твоей.
Визг и хохот, словно в пляске Мчатся тысячи бесов И скликаются пред битвой Миллионы голосов.
Старый Гуд, кружась в метели, Опьяненный торжеством, Заливается, хохочет И ревет сквозь вихрь и гром:
«Не меня ли ты отвергла? Что же, радуйся теперь! Посмотри-ка, полюбуйся -- Твой любовник -- дикий зверь!»
Но, из рук убийцы вырвав, В сердце собственное нож Дева гордая вонзила И воскликнула: «Ты лжешь!
Я сама ему на пищу Кровь и тело отдаю, Я любовью победила Силу грозную твою!..»
Старый Гуд завыл от боли, Свод пещеры повалил И несчастных под огромной Глыбой скал похоронил.
В ледники свои родные Возвратился мрачный бог, Но напрасно было мщенье: Он забыть ее не мог.
Оттого-то зимней ночью Чей-то долгий, долгий стон Прозвучит порой в метели: «Горе мне, я побежден!..»
Cookies on Poetry Cove