У ясных волн священной Брамапутры Проводит дни в молитве и посте Божественный подвижник Усинара. Однажды царь небес, могучий Индра
Отшельника задумал испытать. Тогда в голубку Агни превратился, И соколом за ней помчался Индра. Но на груди подвижника святого,
Увидев в нем защиту от врага, Дрожащая голубка приютилась; Он бережно покрыл ее рукой И ласково промолвил ей: «Не бойся!»
Но в тот же миг на каменный уступ -- Угрюм и мрачен -- сокол опустился И злобно крикнул: «По какому праву, Могучий Усинара, ты дерзнул
Отнять мою законную добычу?» -- «Во имя милосердья и любви Тому, кто слаб, я должен дать защиту» -- «Что значит милосердье и любовь?
В моем гнезде голодные птенцы И день и ночь кричат: отец, дай пищи! Лишив меня последнего куска, Старик, ты предал их голодной смерти!» --
«Я дам тебе волшебные дворцы И грудами каменьев драгоценных, И золотом осыплю я тебя, -- Но, -- видит Бог, -- я выдать не могу
Гонимую, беспомощную жертву...» Он говорил и старческой рукой Любовно гладил белую голубку. «Нет, Усинара, -- грозно молвил сокол, --
К чему мне золото, к чему дворцы: Я не отдам за них моей добычи. Смерть -- побежденным, сильным -- торжество, -- Таков закон природы беспощадный.
Я голоден, не мучь меня, старик... Мне надо теплого живого мяса! Я требую, чтоб ты мне возвратил Кусок, моей добыче равный весом.
И если ты не хочешь, чтоб погибла Иная жертва -- мяса для меня Из собственной груди ты должен вырвать». Но ласково морщинистой рукой
Отшельник гладил белую голубку, Потом взглянул на сокола, и жалость Ко всем живым, ко всем, кого томит Нужда и голод, жалость кротким светом
Зажглась в его божественных очах, Задумчивых и бесконечно добрых. Он тихо молвил соколу: «Ты прав». И острый нож он в грудь себе вонзил,
И вырезал кусок живого мяса, И бросил соколу взамен добычи. Но тот сказал: «Мы смерим на весах, Чтоб был кусок голубке равен весом».
И повелел отшельник, и пред ним Явился рой духов его служебных. Тяжелые огромные весы Они к скале гранитной прицепили,
И на одну из чашек голубь сел, И на другую бросил Усинара Кусок кровавый собственного тела. Но чаша с голубем не поднялась.
Еще кусок он вырезал и бросил, Потом еще, еще... и кровь струилась, И не было на нем живого места: Срывал он тело с бедер, с плеч, с груди
И всё кидал, кидал на эту чашу, Что неподвижно в воздухе висела. Вся плоть его -- зияющая рана, Под ней в крови кой-где белеет кость,
А между тем в очах глубоко ясных -- Всё та же необъятная любовь. Он подошел к весам и покачнулся, И навзничь грохнулся, но среди мук
Он упрекал себя за эту слабость, Он говорил: «Позор, позор тебе, О жалкое, бессмысленное тело!.. Иль мало я учил тебя страдать,
Томил постом, сушил полдневным зноем... Вперед, скорей, -- конец твой недалек: Еще одно последнее усилье!..» Из лужи крови бодро он поднялся,
Приблизился к весам и в них вошел, И чаша опустилась до земли, И радостно к лазуревому небу Спасенная голубка вознеслась.
Вздохнул он и промолвил: «Как я счастлив!..» И бледное прекрасное чело Безоблачным блаженством просияло.
Cookies on Poetry Cove