В последнем круге ада перед нами Во мгле поверхность озера блистала Под ледяными, твердыми слоями. На эти льды безвредно бы упала,
Как пух, громада каменной вершины, Не раздробив их вечного кристалла. И как лягушки, вынырнув из тины, Среди болот виднеются порою, --
Так в озере той сумрачной долины Бесчисленные грешники толпою, Согнувшиеся, голые сидели Под ледяной, прозрачною корою.
От холода их губы посинели, И слезы на ланитах замерзали, И не было кровинки в бледном теле. Их мутный взор поник в такой печали,
Что мысль моя от страха цепенеет, Когда я вспомню, как они дрожали, -- И солнца луч с тех пор меня не греет. Но вот земная ось уж недалеко:
Скользит нога, в лицо мне стужей веет... Тогда увидел я во мгле глубоко Двух грешников; безумьем пораженный, Один схватил другого и жестоко
Впился зубами в череп раздробленный И грыз его, и вытекал струями Из черной раны мозг окровавленный. И я спросил дрожащими устами,
Кого он пожирает; подымая Свой обагренный лик и волосами Несчастной жертвы губы вытирая, Он отвечал: «Я призрак Уголино,
А эта тень -- Руджьер; земля родная Злодея прокляла... Он был причиной Всех мук моих: он заточил в оковы Меня с детьми, гонимого судьбиной.
Тюремный свод давил, как гроб свинцовый; Сквозь щель его не раз на тверди ясной Я видел, как рождался месяц новый -- Когда тот сон приснился мне ужасный:
Собаки волка старого травили; Руджьер их плетью гнал, и зверь несчастный С толпой волчат своих по серой пыли Влачил кровавый след, и он свалился,
И гончие клыки в него вонзили. Услышав плач детей, я пробудился: Во сне, полны предчувственной тоскою, Они молили хлеба, и теснился
Мне в грудь невольный ужас пред бедою. Ужель в тебе нет искры сожаленья? О, если ты не плачешь надо мною, Над чем же плачешь ты!.. Среди томленья
Тот час, когда нам пищу приносили, Давно прошел; ни звука, ни движенья... В немых стенах -- всё тихо, как в могиле. Вдруг тяжкий молот грянул за дверями...
Я понял всё: то вход тюрьмы забили. И пристально безумными очами Взглянул я на детей; передо мною Они рыдали тихими слезами.
Но я молчал, поникнув головою; Мой Анзельмуччио мне с лаской милой Шептал: «О, как ты смотришь, что с тобою?..» Но я молчал, и мне так тяжко было,
Что я не мог ни плакать, ни молиться. Так первый день прошел, и наступило Второе утро; кроткая денница Блеснула вновь, и, в трепетном мерцанье
Узнав их бледные, худые лица, Я руки грыз, чтоб заглушить страданье. Но дети кинулись ко мне, рыдая, И я затих. Мы провели в молчанье
Еще два дня... Земля, земля немая, О для чего ты нас не поглотила!.. К ногам моим упал, ослабевая, Мой бедный Гаддо, простонав уныло:
«Отец, о, где ты, сжалься надо мною!..» И смерть его мученья прекратила. Как сын за сыном падал чередою, Я видел сам своими же очами,
И вот один, один под вечной мглою Над мертвыми, холодными телами -- Я звал детей; потом в изнеможенье Я ощупью, бессильными руками,
Когда в глазах уже померкло зренье, Искал их трупов, ужасом томимый, Но голод, голод победил мученье!..» И он умолк, и вновь, неутомимый,
Схватил зубами череп в дикой злости И грыз его, палач неумолимый: Так алчный пес грызет и гложет кости.
Cookies on Poetry Cove